Разочарование

Глава седьмая: вспоминай, Жан, вспоминай!

Будто в тумане, я прошел по коридору, горя лишь одной мыслью: бежать, бежать, бежать! Бежать, а потом уж думать, потом ужасаться и вспоминать. Надо же, я вступал в этот городок полный светлых честолюбивых надежд, думал, что предприятие окажется краеугольным камнем моей безбедной и славной жизни. И что теперь? Я возвращусь в столицу с позорными горькими вестями. А как сложится моя дальнейшая судьба? Наверняка, тень Монашеской Пристани будет следовать за мной неотступно…

Вдруг осознав, что стою перед комнатой, в которой сегодня проснулся, я одернул руку и быстрым шагом вернулся обратно к лесенке. Только вот ощущение было такое, будто дверная ручка еще хранила тепло от тысяч моих прикосновений…

К счастью, багаж мой был уложен, а рядом с ним стоял красивейший чемодан с золоченым вензелем. Ох, мистер Бэрроуз, он тоже ехал сюда за славой… Я вышел на террасу, думая о судьбе несчастного старика… А ведь я страстно желал того, что у него было: ученные степени, влияние, известность,  почет… Неужели и я бы, достигнув мечтаний, превратился в такое жалкое, никому не нужное существо…

Погруженный в свои мысли, я едва замечал прекрасный пейзаж, раскинувшийся у подножия скалы. Море, все еще неспокойное, серое, колыхало обломки веток, сетей и деревянных телег. Разгулялось в городе, как пьянчуга в кабаке, и теперь вернулось восвояси битое, усталое и с позорными отметинами…

Что-то не давало мне покоя, и я стал еще более напряженно всматриваться в морскую гладь. Я схватился за ограду, осознавая, что ощущаю на себе чей-то взгляд.

То была не птица, то была даже не рыба. То был дьявол морской в истинном своем обличии: сине-зеленая, сверкающая на солнце, кожа, рыбьи глаза на круглом человеческом лице, огромный рот, полный острых, ощерившихся зубов, выстриженная макушка… Не справившись с чувствами, я нервно хохотнул. Ну чем не монах – посланник преисподней?!

Не поверив в то, что увидел, я кинулся к себе и умыл лицо ледяной водой, а потом растер его полотенцем докрасна. Видимо, смерть мистера Бэрроуза так меня потрясла, что разум мой окончательно помутился. О, Господь, дай же мне покинуть это страшное место! И пусть во век я его не забуду, но останусь живым, не стану безумцем!

Услышав внизу голоса и взглянув на время, я схватил свой чемодан и стал тут же спускаться. Но ожидал меня, увы, не экипаж.

Миссис Каттл застыла у лестницы, прижимая ладонь к жесткому корсету своего черного платья, ей явно было тяжело дышать.

— Все… Все лошади мертвы, Шон тоже… — пробубнил мистер Новак, снимая шляпу.

— Он был здесь! — завопил я, не в силах совладать с собой. — Я видел его, дьявольского монаха, которому вы, язычники, служите! О, Господь поразит это место! Знайте же, что я здесь не останусь… Не важно, сколько миль до станции, я пройду их пешком!

Мистер Новак удрученно покачал головой.

— Мистер Гоглгейл, безопаснее оставаться с нами… Мы что-нибудь придумаем, обещаю. Вы отправитесь домой так скоро, как только это будет возможно. Но сейчас, пожалуйста, наберитесь терпения.

— Да вы, вы, вы! — задыхался я от негодования, но, конечно же, больше от страха. Воспитание не позволяло мне ввязаться в драку с джентльменом, но сделать хоть что-нибудь просила душа. Я ударил кулаком по дверному косяку и тут же взвыл от боли.

Чтобы мистер Новак не видел моего лица, я быстро отвернулся. Отвернулся, и сразу умолк. Колкий, ненавидящий взгляд мисс Чары мигом меня отрезвил. Чувствуя, что щеки заливаются краской, я кинулся вверх по лестнице, больше ничего не сказав.

Настали страшные, дурные часы. Я боялся смотреть на море, но не мог на него не смотреть. С напряженным, воспаленным вниманием все выискивал и выискивал среди волн облик жуткого монаха. Постепенно смеркалось, и теперь каждая коряга казалась мне злонамеренным предметом. То ложась на кровать, то вновь подходя к окну, я все вздыхал, и думал, как же мне поступить. Ринуться в бой и самому добраться до городских ворот? Но не ночью же решаться на такое безумство, в самом-то деле! Или остаться… Довериться этим странным, страшным людям… Позволить им повелевать своей жизнью…

Когда окончательно стемнело, я схватил  с полки канделябр и прямо в одежде улегся на кровать. Поджал колени едва не к подбородку, затаился. Ах, ну почему же я не взял отцовский револьвер!..

Истощение – больше, конечно, эмоциональное, нежели, физическое – постепенно брало верх. Я то погружался в беспокойный сон, то выныривал из его пучин, и в ужасе озирался по сторонам. Мне казалось, что тени, заполнившие углы комнаты, шевелились, оживали, принося с собой тошнотворный морской дух… О, как измучен я был, как измучен!..

И вот моя дверь скрипнула. Я весь сжался внутри, готовясь атаковать, но вдруг во тьме я различил светлое платьице, отдающее сейчас зловещей синевой.

— Подите прочь! — рявкнул я, садясь на кровати. — Вы пришли меня мучить?! Что вам нужно?!

Мисс Чара медленно затворила за собой дверь. Подошла ко мне близко-близко, но из-за колоссальной разницы в росте, лица наши оказались практически на одном уровне. Девушка молчала, сосредоточенно на меня глядя, а я же отчаянно прижимал к груди канделябр.

— Отвратительно. — Наконец, плюнула мисс Чара, и будто бы обессилев, уселась на прикроватную тумбу.

Оскорбленный столь непонятными и резкими словами, я хотел ответить что-то едкое, но мисс Чара подняла руку, останавливая меня: