Разреши мне уйти

Пролог

Белый седан нёсся по пустынной дороге, безжизненной змеей, извивавшейся среди стены вековых деревьев. Воздух, густой от хвои и сырости, с воем врывался в открытое окно, но Маркус почти не замечал этого — он давно перестал замечать что-либо.

Резкий толчок тормозов. Машина дёрнулась и остановилась у обочины, будто нечто не пустило дальше. Он вышел, не заглушив мотора, и шагнул в чащу. Ветви хлестали его по лицу, цеплялись за пальто, словно пытаясь удержать, но он шёл вперёд, ведомый слепым, необъяснимым зовом. И вот, раздвинув очередную завесу хвои, он увидел это: пятно ослепительного света — поляну, неестественно яркую, будто прожектор на сцене, поставленной для одного-единственного зрителя.

В центре, на измятой траве, лежала олениха. Её бок трепетал мелкой, страшной дрожью, а из тёмной раны на шерсти сочилась алая, пузырящаяся пена, медленно впитываемая чёрной землёй. Голова её была изящно опущена на зелёный ковёр, а дыхание вырывалось хриплым свистом. Она не поднимала глаз, будто уже приняла свой жребий.

Эта картина, при всей её жестокости, была пронзительно прекрасна. Олениха, с её шелковистой шерстью цвета спелого каштана и опавшей листвы, казалась не творением плоти, а порождением самого леса — будто дух этих мест, сотканный из солнечного света и лесных сумерек. Длинные тёмные ресницы прикрывали её глаза, словно в стыдливой слабости, а тонкие ноги были поджаты с той неестественной грацией, что свойственна предсмертному поклону. Даже алая пена на боку, эта клейкая субстанция жизни, уходящей в землю, напоминала диковинный жутковатый цветок, распустившийся на её шкуре. Лучи солнца скользили по её спине, выхватывая из полумрака холку, изогнутую, как лебединая шея, и дрожащие ноздри, вбирающие воздух слишком часто, слишком отчаянно.

Это был ритуал ухода, разворачивающийся в абсолютной, давящей тишине.

Маркус почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Он понимал, что стал свидетелем чего-то сокровенного, чего-то, что не предназначалось для чужих глаз, но отвести взгляд был не в силах.

Олениха не реагировала ни на шелест листьев, ни на крики невидимых птиц. Но когда Маркус, повинуясь неведомому импульсу, сделал первый неосторожный шаг в её сторону, она резко дёрнула головой. Их взгляды встретились — её глаза, чёрные, отполированные влажные озёра, отражали не страх, а нечто куда более древнее и невыносимое — бездонное, вселенское смирение. И в тот миг в его сознании, ясно и неоспоримо, прозвучал ледяной шёпот, идущий будто из самого сердца леса: «Не смей».

Но ноги сами понесли его вперёд. Шаг. Ещё один. Олениха не сводила с него своих бездонных глаз, наблюдая, как он грубо нарушает последнюю, незримую границу. И когда до неё оставался всего лишь шаг, она вдруг встала — неуверенно, шатаясь, оставляя на траве алые, клейкие отпечатки, и поплыла к краю поляны, к спасительной тени чащи.

Маркус застыл, парализованный. Он мог лишь смотреть, как она уходит, медленно истекая жизнью, спасаясь от того, кто пришёл с единственным желанием — помочь.

«Ты сделал только хуже» — пронзило его сознание, и эти слова обожгли душу, оставив на ней чёрные, дымящиеся подпалины вины.

Перед тем как окончательно раствориться в зелёном полумраке, она обернулась. В последнем взгляде тех древних глаз было нечто, существовавшее задолго до страха и мудрее любой боли. Затем — шаг, и её не стало. Лишь алая нить на изумрудной траве, ведущая в никуда, напоминала о случившемся.

А он так и стоял, понимая всей своей израненной сутью: он только что потерял что-то безвозвратно важное. Что-то ушло вместе с той оленихой в чащу и унесло с собой частицу его собственного мира, чтобы уже никогда не вернуть.