Разреши мне уйти

Глава 1. Язык, которого он не знал

Вдох, и выдох. Еще раз, неспешно. И еще один, последний. Так, трижды повторив этот незамысловатый ритуал, Маркус обретал необходимое сосредоточение перед выходом в шумную людскую гущу. Он не был интровертом, нет. Просто ему требовалась эта малая пауза, тихий миг наедине с собой, чтобы затем говорить и слушать легко и свободно.

Предстоял самый обычный выходной: взять с собой чашку горячего кофе и отправиться в книжный, затеряться там надолго, вглядываясь в корешки в надежде найти ту самую книгу — ту, что увлечет его с первой же страницы, погрузив в свой мир на несколько дней, а может, и недель.

Перед выходом он мельком взглянул в зеркало. В отражении стоял высокий, почти под метр девяносто, молодой человек в темно-синем свитере и таком же глубокого оттенка пальто, наброшенном на плечи. Черные брюки идеально оттеняли весь образ, собранный с неброской, но уверенной элегантностью. Его черты — высокие скулы, твердый овал лица — несли в себе отголоски восточного наследия, смягченные парижским воспитанием и тем особым, чуть отстраненным спокойствием, что свойственно этому городу. Он был мужественен и очень гармоничен, сам собою рождая тихую уверенность, без единого намека на самолюбование.

Легкое движение — и наушники мягко изолировали его от внешнего мира, подобно тому, как стены дома сменяются уличным пространством. Дверь закрылась, и вот он уже шагает по улицам Парижа, растворяясь в его ритме.

Осень еще только-только начинала примерять свой наряд, и листва на деревьях пока оставалась зеленой, но в воздухе уже витала прохлада, неся с собой влажный запах предстоящего дождя и далеких воспоминаний. Этот ветерок шептал о скором приходе холодов и ранних, задумчивых вечеров. Но от этих мыслей Маркусу не становилось грустно. Напротив, именно таким — томным, задумчивым, наполненным тихой музыкой — он и любил Париж больше всего. Казалось, сама романтика в это время года бродила здесь под руку с легкой меланхолией, наполняя каждый переулок особой, вневременной поэзией. Да и сами парижане казались осенними — неторопливые, с приглушенными улыбками и взглядами, уносящимися куда-то вдаль. Ни один другой сезон не подходил этому городу так, как подходила ему осень.

Je te laisserai des mots

Строчка из песни, заслушанной до дыр, пропела в наушниках, сливаясь с шелестом листвы на деревьях. Кофейня, где его уже ждали, встретила знакомым гулом голосов и густым, тёплым ароматом свежемолотых зёрен. «etoile du ciel mort» — гласила изящная бронзовая табличка у входа. Его кофейня. Место, которое он когда-то, казалось, выдумал из осеннего парижского воздуха, а потом воплотил в жизнь, вложив в него наследство, доставшееся ему на восемнадцатилетие, — последний и самый весомый осколок семьи, которую он почти не помнил. Родителей, ушедших слишком рано, и бабушки с дедушкой, подаривших ему Париж вместо материнской ласки и отцовского совета.

En-dessous de ta porte

Маркус кивнул бариста, которая работала здесь почти с самого открытия, и сделал свой обычный жест рукой: эспрессо. Пока она готовила напиток, его длинные пальцы автоматически выбивали по стойке ритм, угадывающий тот, что звучал в его наушниках. Он смотрел на привычную суету заведения, на это свое детище, ставшее для него и тихой гаванью, и живым памятником тем, кого не стало.

En-dessous de les murs qui chantent

Книжный магазин находился через дорогу — старинный, с витринами, заставленными томами в потрёпанных переплётах. Дверь звякнула колокольчиком, когда он вошёл внутрь. Воздух здесь пах бумажной пылью и чьими-то забытыми духами — сладковатыми, с ноткой ладана.

Tout près de la place où tes pieds passent

Полки, вздымавшиеся до потолка, были забиты книгами, их корешки пестрели названиями, будто перешёптывались между собой. Где-то в углу потрескивал радиоприёмник, играя что-то джазовое, едва слышное под шорох перелистываемых страниц.

Caches dans les trous de ton divan

Он привычно направился к полкам с новинками, но вдруг что-то щёлкнуло в его сознании.

Et quand tu es seule pendant un instant

Между стеллажами, у окна, стояла женщина.

Ramassé-moi

Её русые волосы были собраны в небрежный пучок, от которого по шее рассыпались прядки, будто она не прикасалась к ним несколько дней.

Quand tu voudras

Серые глаза, выцветшие, как старинные монеты, неподвижно смотрели в книгу, но взгляд её был пуст — словно она видела сквозь страницы что-то далёкое и недостижимое.

Embrasse-moi

Черты лица — тонкий нос, высокие скулы, бледные губы — сохранили следы былой красоты, но теперь она казалась потухшей, как свеча после долгой ночи.

Quand tu voudras

Одежда её была собрана будто в спешке: широкие чёрные брюки из мягкого хлопка, мятые у щиколоток, кеды с потрёпанными шнурками, длинное пальто до пола, похожее на монашескую рясу.

Ramassé-moi

Из-под него выглядывал белый топ, слишком лёгкий для осенней прохлады. На плече висела сумка — большая, поношенная, набитая чем-то до отказа.

Quand tu voudras

Она стояла неподвижно, сжимая книгу в тонких пальцах. Слёзы, тихие и уже высохшие, оставили блестящие дорожки на её щеках, но она не вытирала их. Казалось, она даже не замечала, что плачет.

«Иногда чужие слёзы — как открытая книга. Ты не можешь пройти мимо, даже если не знаешь языка, на котором она написана».

Парень замер. Его кофе остывал, оставляя на стенках стакана тёмные потёки. Песня в наушниках давно сменилась, но он не слышал её — только тихий скрип переплёта, когда она перевернула страницу. В этом движении было что-то методичное, почти ритуальное. Как будто она не читала, а разгадывала собственные мысли, записанные кем-то другим между строк.

Он понял, что смотрел слишком долго. Что стал незваным свидетелем этого момента личного горя. Но отвернуться уже не мог — как не могут отвести взгляд от одинокого освещённого окна в тёмном доме.