Разум и чувство

Глава 32

Глава 32

         Долгие дни в его сознании ничего не менялось. Он просыпался в темноте, лежал в темноте, ел в темноте, принимал микстуры, слушал разглагольствования врача и глупые шутки Жаннет, чувствовал запах лекарств, крови и гниющей вокруг плоти, ощущал прикосновения нежных пальцев незнакомки, которая не брезговала не только кормить его, но и омывать. И всё это в полной темноте. Он беседовал с ней. Рассказывал о своей жизни, отце, и однажды словно потоком полились слова о Джулии. Он рассказывал незнакомке, которую не видел и не знал, как она выглядит и сколько ей лет, о своей мучительной любви к девушке, которая, как он теперь понимает, не любит его вообще. Он рассказывал о её непростом характере, склонности до глупости к самопожертвованию, о её страстности и силе духа. Он был восхищён ею. Но через минуту восторги, с которыми он описывал свою любовь, сменялись горечью. Он с тоской говорил, что всё это, все эти сокровища души не для него. Что он для неё ничего не значит. Что он зря добивался её любви или хотя бы дружбы. Пусть она его не любит, но элементарная благодарность должна быть! Это из-за неё он оказался здесь, беспомощный и ослеплённый во власти незнакомых людей. Попеременно он впадал в меланхолию и ярость, в тоску и возмущение. И каждый раз, высказавшись перед молчаливой слушательницей, он впадал в мрачное оцепенение и подолгу молчал.

         Не раз в продолжение его монолога нежные пальчики покрывали его губы, чтобы дать ему передохнуть и поспать. И не раз он после чувствовал солоноватый привкус. Он понял, его слова растрогали незнакомку. Это вызвало у него неудовольствие: почему она? Почему на её месте не Джулия? При её склонности к самопожертвованию и её сострадании он ожидал, что ухаживать за ним будет именно она. Однако вместо неё была посторонняя, к тому же немая женщина. Он понимал, что ей, скорее всего, нет дела до его терзаний. Возможно, у неё было своё горе и свои беды, о которых она даже не могла поговорить. Но у него не было жалости к ней. Слишком велико было его собственное отчаяние и тоска по неблагодарной девушке. Может, он и хотел бы выслушать историю своей сиделки, посочувствовать ей, поддержать. Но поделать было ничего нельзя, и он стал меньше говорить о себе и своих переживаниях. Однако он чувствовал странное расположение к этой даме. Возможно потому что аромат, сопровождавший её, был смутно знаком Ричарду. А может пожатие её пальцев заставляло вспомнить пальчики Джулии. Он продолжал её любить. И какая-то сердобольная сиделка не могла заменить её ему, как бы он ни был расположен к ней. Ему не нужно было участие. Ему была нужна любовь. Любовь Джулии.

         Когда шуршание платья затихало в дверях, и он думал, что остался один, Ричард с мучительной тоской размышлял, что, появись сейчас Джулия здесь, он бы простил ей её предательство. Быть уверенным, что она жива, пришла к нему справиться о здоровье – за это он был готов отдать своё зрение. Но её голос не раздавался рядом. Только голоса иных болезных сопровождали его выздоровление. Он слушал разговоры, в которых поносили правительство, федералистов, Бисмарка, версальцев, короля. Слышал споры о будущем Франции, стоны раненых и весёлый смех Жаннет и других девушек, ухаживавших за больными. Слышал ворчание санитарок, которые заменяли девушек, когда те уставали. Слышал перестук костылей тех, кто выздоравливал. Но не видел ничего. И, главное, рядом не было Джулии. Он остро ощущал тоску по ней. Не раз ему врач говорил, что надо бы написать девушке, чтобы она приехала и поддержала его. Но Ричард гордо отказывался. Если ей счастливее без него – пусть так и будет. Если она не любит его, ему будет неловко от её жалости. Не жалость ему нужна, а её любовь.