Разведенка в изгнании

Глава 2

Внутри меня была пустота, безмолвная, ледяная, словно выжженное поле. Не было сил даже на слезы, казалось, они иссякли давным‑давно, оставив лишь горькое послевкусие на губах. Моя жизнь рассыпалась на тысячи мелких осколков, и как ни пытайся их собрать, ничего уже нельзя было склеить.

Нет, я не желала вернуть все назад. Я устала быть послушной куклой в руках семьи, безвольной марионеткой, чьи нити дергали то отец, то муж. Сначала меня преподносили как выгодный товар на брачном рынке, затем превратили в заложницу чужого дома, где каждое мое слово, каждый жест подвергались строгой цензуре. Я научилась улыбаться, когда хотелось кричать, молчать, когда рвалось наружу признание, и терпеть, когда душа молила о свободе.

Но если четыре года брака были темным, беспросветным лесом, где я блуждала в поисках выхода, то впереди простиралась лишь бездонная пропасть: холодная, зияющая, полная отчаяния и безысходности. В ней не было ни намека на свет, ни проблеска надежды, только бесконечное падение в неизвестность.

Теперь на мне висело клеймо разведенки: тяжелое, несмываемое, словно выжженное на коже раскаленным железом. Оно будет преследовать меня вечно, от него не скрыться, не избавиться. Каждый взгляд, каждый шепот за спиной станут напоминать о моем «падении», о том, что я больше не принадлежу к кругу избранных, не имею права на уважение, на достойное место в обществе.

Вернуться к отцу? Невозможно. Он даже не скрывал своей радости, когда наконец сумел избавиться от меня, выдав замуж за Лоренца. Для него я всегда была лишь разменной монетой, инструментом для укрепления связей, пешкой в большой игре землевладельцев. Семья Лоренца не пылала восторгом от такой невесты, но ссориться с маркизом было себе дороже. Должно быть, Лоренц предложил отцу что‑то настолько ценное, что тот с легкостью дал согласие на развод, еще и помог с этим.

Теперь‑то я понимала: я была всего лишь удобной пешкой в их политических играх, но сейчас моя ценность иссякла, и меня выбросили, как использованную вещь, без сожалений, без оглядки. А на мое место уже нашли замену, простую купеческую дочь, которая, вероятно, окажется более сговорчивой, более покорной, более… удобной.

Я лишилась всех титулов, всех привилегий, всей прежней жизни. Странно осознавать это, особенно когда всего неделю назад я блистала на очередном светском приеме, мило улыбалась, изящно держала веер, изображала примерную, любящую жену. Тогда я еще верила, что смогу изменить что‑то, что найду в этом браке хоть каплю тепла, хоть тень понимания. Но теперь иллюзии рассыпались, как песок.

В своих мыслях, в вихре горечи и отчаяния, я не заметила, как пролетело два часа. В дверь комнаты грубо постучали, вернув меня в реальность.

— Леди Ариана, повозка готова, — сухо произнес дворецкий. Он никогда особо не жаловал меня, но, к удивлению, все еще обращался ко мне с прежним титулом. Возможно, привычка, а может, остатки уважения к тому, что когда‑то было.

Я медленно поднялась с пола, вытерла невидимые слезы, те, что уже не могли пролиться. Взяла из шкатулки кулон, который оставила мне мама: маленький, скромный, но бесценный. В нем хранилась не просто память, в нем была частица той, кем я когда‑то была и кем могла бы стать.

Гордо расправив плечи, я покинула комнату, в которой прожила четыре года, не оглянувшись, не позволив себе ни секунды слабости.

Мои чемоданы уже были аккуратно уложенные в повозку, а рядом слуги заносили пожитки Лили. Я не сдержала язвительной усмешки:

— Смотрите, как быстро ваша пассия помечает территорию, барон Нелл.

— Лили скоро станет хозяйкой этого дома, — резко оборвал меня Лоренц, с угрозой посмотрев на меня.

— Не пожалейте после о своем решении, — фыркнула я.

— Согласиться на брак с тобой было моей ошибкой, — скривил лицо Лоренц.

Я медленно повернулась к нему, выдерживая паузу. В груди клокотала смесь горечи и ярости, но голос мой прозвучал удивительно ровно:

— Ошибкой было не решение связать себя со мной. Ошибкой стало то, что ты никогда не видел во мне человека.

Лоренц дернул уголком рта, будто собирался усмехнуться, но в глазах мелькнуло что‑то: не то раздражение, не то тень сомнения. Он шагнул ближе, нависая надо мной:

— Ты слишком много о себе воображала. Думаешь, твои высокопарные речи что‑то изменят?

Я подняла подбородок, встречая его взгляд без страха. Где‑то на периферии сознания маячила Лили, но сейчас все сосредоточилось на этом мгновении, на этой точке перелома.

— Нет, не изменят. Но я говорю это не для тебя. Для себя. Чтобы помнить: я не позволю тебе сломать меня.

Он хмыкнул, скрестив руки на груди:

— Ты всегда любила драматизировать.

— А ты всегда боялся увидеть правду. Лили не станет хозяйкой этого дома. Она станет его пленницей, как когда‑то стала я. Только ей не хватит сил, чтобы вынести это.

На мгновение в комнате повисла тяжелая тишина, даже часы, казалось, замедлили ход, отсчитывая последние удары моего прежнего существования. Лоренц открыл рот, чтобы ответить, но я уже развернулась к двери и шагнула за порог.

Я быстро спустилась по лестнице и забралась в повозку, сохраняя остатки самообладания, не желая больше видеть его лица, его холодного взгляда, его презрительной усмешки. Но Лоренц последовал за мной, резко распахнув штору: