Разведенка в изгнании

Глава 3

Карета мерно покачивалась на ухабистой дороге, увозя меня прочь от особняка, от прошлой жизни, от места, где я никогда не была по‑настоящему собой.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как тают в дымке знакомые очертания: величественные колонны у парадного входа, кованые ворота с фамильным гербом, сад, где когда‑то я любила гулять в утренние часы, мечтая о счастье, которого так и не обрела. Теперь все это стало лишь призраком, размытым силуэтом на горизонте моего прошлого.

Я прижала к груди кулон, единственную вещь, которая принадлежала мне по праву, не по воле отца или мужа, не как дар, обремененный условиями, а как память, как нить, связывающая меня с той, кем я была когда‑то. Маленький, почти незаметный, он хранил в себе не просто воспоминание о матери, в нем была частица ее духа, ее несгибаемой воли, ее тихой, но непреклонной веры в то, что даже в самой темной ночи найдется место для света.

Я не знала, что меня ждет впереди. Земли на окраине империи слыли гиблым местом, туда отправляли всех неугодных под самыми разными предлогами, а те немногие, кто возвращался, уже не были прежними. Их взгляды становились пустыми, речи — бессвязными, а души — словно выжженными изнутри.

«Я не позволю тебе сломать меня», — мысленно повторила я свои слова, сказанные Лоренцу. Они звучали как клятва, как обещание самой себе, высеченное на камне. В них была вся моя решимость, вся моя боль, вся моя надежда.

Дорога тянулась бесконечно, словно сама вечность испытывала меня на прочность. Деревья сменялись полями, деревни — пустынными равнинами, а я все смотрела в окно, пытаясь разглядеть в этой монотонной череде пейзажей хоть что‑то, что могло бы вдохновить меня, дать надежду. Но вокруг была лишь тишина, глухая, равнодушная, будто мир затаил дыхание, ожидая моего следующего шага. Ни птиц, ни ветра, ни даже отдаленного звона колокольчиков, только стук колес да скрип рессор, словно метроном, отсчитывающий мгновения моей новой жизни.

Кучер, сопровождавший меня, тоже молчал. Он не осмеливался заговорить, да и я не стремилась к разговору. В его редких взглядах, брошенных исподлобья, читалось то же, что и в глазах всех, кто знал меня последние четыре года: жалость, смешанная с легким презрением.

Жалость, потому что я оказалась слабой, не сумела удержать мужа, не оправдала ожиданий. Презрение, потому что я стала «разведенной», а это клеймо в глазах света было хуже смерти.

Теперь подобное станет нормой, но нельзя привыкать к этому!

Я стиснула кулон в ладони, чувствуя, как его края оставляют едва заметные вмятины на коже. Это было напоминанием: я — не тень, не призрак, не пешка в чужой игре.

Ближе к вечеру карета въехала в небольшой городок. Здесь все было иначе: узкие улочки, вымощенные булыжником, дома с черепичными крышами, запах печеного хлеба, доносившийся из пекарни, и легкий дымок, поднимавшийся над трубами. Это место не знало блеска столичных балов, не слышало шепота придворных интриг, не видело лицемерия высшего света. В нем чувствовалась жизнь, настоящая, неприукрашенная, без масок и церемоний. Здесь люди работали, любили, растили детей, не оглядываясь на то, что скажут соседи, или как это отразится на их репутации.

Моя мать выросла в подобном месте, пока ее собственный отец не продал ее за гроши. Я помнила ее рассказы, тихие, полные горечи, но никогда не переходящие в жалобы. Она говорила о полях, о реке, о доме, где пахло травами и молоком, о соседях, которые помогали друг другу без оглядки на чины и титулы. Потом она говорила о столице, о позолоченных клетках, о мужчинах, которые смотрели на нее как на украшение, а не как на человека.

Несколько лет она проработала куртизанкой, пока мой отец не выкупил ее и не сделал своей наложницей. Не знаю, можно ли считать его жест милосердием, ведь в его доме она всегда была чужой, к ней относились даже хуже, чем к служанке. Ее имя не упоминалось за столом, ее присутствие не отмечалось в семейных хрониках, а ее мечты… Они так и остались мечтами.

Она ушла рано, когда мне было всего десять. В тот день я ощутила, словно мой мир рухнул. Единственный близкий человек, который искренне любил меня, заботился обо мне просто потому, что я была его дочерью, исчез. Мне даже не позволили попрощаться с ней как следует, меня заперли в комнате, а когда я наконец вырвалась, гроб уже опустили в землю. Я помню запах цветов, сырой земли, помню, как дрожали мои руки, когда я пыталась собрать лепестки, упавшие на дорожку. Помню тишину, ту самую, что сейчас окружала меня в карете.

Воспоминания делали меня слишком сентиментальной, но они же заставляли задуматься о том, что я повторяла ее судьбу. Та же покорность, те же цепи, те же иллюзии о счастье, которое всегда оказывалось недостижимым. Но в отличие от нее у меня был выбор, хотя бы иллюзорный.

Смогу ли я когда‑нибудь стать по‑настоящему свободной? Вопрос остался без ответа, повисая в воздухе, как невесомый туман над рекой.

Наконец, карета остановилась возле небольшого домика на окраине. Хозяин, седовласый мужчина с проницательными глазами и сдержанной улыбкой, знал о моем прибытии. Лоренц давно все подготовил.

Мужчина вышел навстречу, учтиво поклонился и без лишних слов провел меня в скромную, но довольно уютную комнату на втором этаже.

— Располагайтесь, леди Ариана, — сказал он, передавая мне ключи. Его голос был мягким, но в нем не было ни капли жалости, ни тени презрения. — Здесь вы сможете отдохнуть. Если понадобится помощь, дайте знать.