Разведенка в изгнании

Глава 10

Это была самая ужасная, самая мучительная ночь в моей жизни, которая, казалось, растянулась в бесконечность, поглотив все силы и оставив лишь горькое послевкусие страха и изнеможения.

Несмотря на чудовищную, выматывающую усталость, сон упорно не шел. Я лежала, вслушиваясь в зловещие звуки ночи, которые сплетались в жуткую симфонию отчаяния. За окном неистово завывал ветер, он стонал, словно раненое существо, измученное невидимой болью. Его порывы били в стены лачуги, заставляя старые доски скрипеть и трещать, будто дом вот‑вот рассыплется на части. Тяжелая, давящая аура этого места окутывала меня, как липкий туман, пробираясь под кожу, сковывая мысли, не позволяя сомкнуть глаз даже на миг.

Хотя на дворе стояло лето, ночью температура резко падала, и тонкая шерстяная мантия, которую я накинула на плечи, почти не спасала от пронизывающего холода. Он проникал в каждую клеточку тела, заставляя мышцы сжиматься, а кожу покрываться мурашками. Зубы непроизвольно стучали то ли от леденящего ветра, то ли от всепоглощающего страха. Было невыносимо страшно закрыть глаза. В эту ветхую, скрипучую лачугу мог проникнуть кто угодно: дикий зверь, вышедший на охоту, темная тварь из древних легенд или человек с дурными намерениями.

Я ворочалась на жесткой постели, пытаясь найти хоть какое‑то утешение в темноте, но каждый шорох заставлял вздрагивать, а воображение рисовало все новые и новые ужасы. То мне чудилось, будто кто‑то крадется по крыше, то слышался шепот у самого окна, то казалось, что дверь медленно приоткрывается.

Время тянулось невыносимо медленно, минуты превращались в часы, а часы — в вечность. Я пыталась успокоить себя, уговаривала, что утро непременно наступит, что тьма не может длиться вечно, но ночь, казалось, не собиралась отступать. Она будто наслаждалась моей беспомощностью, растягивая каждую секунду, превращая их в пытку.

Только ближе к рассвету, когда первые бледные лучи солнца робко пробились сквозь плотные тучи, мне удалось погрузиться в легкую, тревожную дремоту. Но сон был коротким. Деревня просыпалась рано: где‑то заскрипели ставни, послышались приглушенные голоса, залаяла собака; все это ворвалось в мое сознание, как ледяной поток, окончательно вырвав из полусонного состояния.

В голове гудело от недосыпа, а тревога, словно ядовитый туман, продолжала окутывать мысли, не давая сосредоточиться. Я вспомнила слова старосты о завтраке, и это стало слабым, но все же поводом подняться с постели. Каждое движение давалось с трудом: тело было словно налитым свинцом, я чувствовала, как каждая мышца протестует против малейшего усилия, но понимала, что нужно вставать.

С трудом поднявшись, я пошарила в сумке и нашла маленькое зеркальце, потрепанное, с трещиной по краю. Взглянув в него, я едва узнала себя: бледное, измученное лицо, темные круги под глазами, растрепанные волосы, которые непокорно падали на плечи, спутываясь в хаотичные пряди. Я попыталась привести их в порядок, проводя расческой по спутанным прядям, но это мало помогало. Взгляд снова упал на зеркальце, и я на мгновение замерла, пытаясь собраться с силами, вдохнуть в себя хоть каплю бодрости.

В отражении я видела не себя, а тень, изможденную и потерянную, но в глубине глаз еще теплился слабый огонек воли. Глубоко вздохнув, я распахнула дверь и вышла из дома.

Утро встретило меня прохладным, свежим воздухом, наполненным ароматом росы и далекого дыма от печных труб. Небо медленно светлело, переливаясь оттенками розового и золотистого, а первые лучи солнца осторожно касались крыш домов, словно пробуждая деревню от ночного сна. Легкий ветерок играл с моими волосами, принося с собой ощущение новой жизни, но даже эта умиротворяющая картина не могла заглушить тревогу, которая все еще жила в моем сердце.

Я еще не знала порядков деревни, не знала, куда отправиться на завтрак, даже где умыть лицо. Растерянность сковывала движения, заставляя топтаться на месте. Несколько минут я стояла, оглядываясь по сторонам, пытаясь уловить хоть какой‑то ориентир, но все вокруг казалось чужим и враждебным. Наконец, собравшись с духом, я решила пойти к дому старосты. Дядя Бренн был единственным человеком, которого я знала в этой деревне, и, хотя его холодный взгляд не внушал доверия, он оставался моей единственной ниточкой к пониманию происходящего.

Подойдя к двери, я хотела постучаться, но не успела, она открылась раньше. На пороге стоял староста, его лицо было хмурым, а глаза смотрели с неприкрытым неодобрением.

— Доброе утро, — пробормотала я робко, чувствуя, как голос дрожит от напряжения.

— А, это вы, — протянул он недобро, словно мое появление было ему в тягость. — Как раз кстати, идемте за мной.

Не успела я сказать и слова, как меня грубо схватили за локоть и повели к постройкам, откуда валили клубы пара.

— На кухне рук не хватает, так что будете помогать пока там, — ответил староста раньше, чем я успела задать вопрос.

Кухня оказалась большой деревянной постройкой, внутри которой, казалось, столпилась вся деревня. Здесь царила суета: люди сновали туда‑сюда с горячими, тяжелыми кастрюлями, их лица блестели от пота, а голоса сливались в неразборчивый гул. Клубы пара поднимались к потолку, заполняя пространство влажной духотой, и уже через пару минут я почувствовала, как пот стекает по спине, а одежда становится неприятно влажной. Воздух был насыщен запахами кипящего супа и свежеиспеченного хлеба, но эти ароматы не вызывали аппетита, они лишь усиливали ощущение хаоса.

— Эй, Мирта, принимай новенькую! — громко крикнул староста, подтолкнув меня вперед.