Развод. Агроном с секретом.

Глава1

Пружина старого матраса впилась в бок, словно настойчивый палец, требующий внимания. Я открыла глаза за минуту до того, как должен был прозвенеть будильник на телефоне. Привычка, выработанная годами, оказалась надежнее любой техники.

В комнате стояла густая, предрассветная серость. Слева от меня, раскинувшись по-хозяйски, храпел Федор. Звук был тяжелым, влажным, с присвистом — так дышит человек, уверенный в своем праве занимать все пространство, будь то кровать или жизнь. От него пахло вчерашним пивом и застарелым потом. Я осторожно, по сантиметру, начала сползать к краю постели, затаив дыхание. Только бы не скрипнула половица у двери. Если разбужу его сейчас, до шести утра, весь день пойдет кувырком. Федор ненавидел, когда прерывали его сон, и мстил за это виртуозно — придирками, ворчанием, а иногда и тяжелой, злой рукой.

Босые ноги коснулись холодного линолеума. Холод мгновенно прошил тело, заставив поежиться, но я даже не поморщилась. Это тоже было частью ритуала. Нащупала в темноте халат, накинула его на плечи, сунула ноги в растоптанные тапки и вышла на кухню.

В доме было тихо, но это была не мирная тишина спящего жилья, а настороженная пауза перед бурей. Я прошла на кухню, на автомате щелкнула чайником, но тут же одернула себя — зашумит. Нельзя. Сначала хозяйство...

На улице сырой сентябрьский воздух ударил в лицо, выбивая остатки сна. Небо на востоке только начинало сереть, подернутое мутной дымкой. Деревня еще спала, только где-то на соседней улице лениво брехала собака, да у Ивановых скрипел колодезный ворот.

Я вошла в хлев. Здесь было теплее, чем на улице, пахло прелым сеном, навозом и теплым животным духом. Зорька, наша кормилица, глухо замычала, поворачивая ко мне тяжелую голову.

— Тише, девочка, тише, — прошептала я, привычно оглаживая теплый бок коровы. — Сейчас, сейчас...

Руки, уже начавшие ныть от утренней прохлады, привычно взялись за ведро и тряпку. Я мыла вымя теплой водой, которую принесла с собой в бидоне, и смотрела на свои пальцы. Короткие ногти, въевшаяся в кожу земля, которую не берет ни одно мыло, огрубевшие подушечки. А ведь когда-то, пятнадцать лет назад, эти руки держали тонкие пробирки в лаборатории сельхозинститута. Эти руки листали конспекты по агрохимии и селекции, а на безымянном пальце сверкало тонкое колечко, подаренное Федей на третьем курсе.

Где та девочка? Лена с красным дипломом, которой прочили аспирантуру? Она растворилась. Осталась только оболочка той Лены с синяками под глазами от усталости и недосыпа, у которой тридцать соток огорода, три свиньи, корова и муж, считающий её своей собственностью.

Первые струи молока ударили в дно жестяного ведра со звонким цоканьем. Я прижалась лбом к теплому боку Зорьки и закрыла глаза. Спина отозвалась тупой болью — вчера Федор толкнул меня на угол стола. Не сильно, как он сказал, «для острастки», чтобы не умничала, когда он рассуждал о политике. Синяк под ребрами теперь ныл при каждом резком движении.

Покончив с дойкой, я перетаскала ведра с пойлом свиньям. Тяжелые, литров по пятнадцать. Раньше Федор помогал, но последние года два он считал это «бабской работой».
— Я, Ленка, добытчик, — любил повторять он, развалившись перед телевизором. — Я в колхозе на тракторе спину гну. А ты дома сидишь, отдыхаешь.

Отдыхаю.
Я вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, выпрямилась, чувствуя, как хрустнул позвоночник, и потащила полное ведро молока к дому. Часы показывали начало седьмого. Самое сложное было впереди.

На кухне я двигалась как сапер на минном поле. Тихо достать сковороду. Тихо разбить яйца. Не звякнуть вилкой о край миски. Тесто на оладьи было готово за пять минут — руки помнили.

Дверь детской приоткрылась, и на пороге появилась Аня. Ей было всего двенадцать, но в её взгляде уже давно не было детской беспечности. Худенькая, с острыми коленками и длинной косой, которую она заплетала сама с шести лет.

— Доброе утро, мам, — шепнула она, сразу оценивая обстановку: отец еще спит.
— Доброе, Анют. Помоги на стол накрыть, только тихо.
Дочь кивнула, бесшумно ступая босыми ногами по половицам. Она достала чашки, расставила их в строгом порядке: отцу — большую, с надписью «Босс», детям — с цветочками.

Я подошла к зеркалу в прихожей, чтобы поправить выбившиеся из-под платка волосы, и замерла. Оттуда на меня смотрела уставшая женщина с землистым цветом лица. Под глазами залегли тени, губы обветрены. Мне тридцать пять. Всего тридцать пять. Мои однокурсницы, те, что остались в городе, сейчас выкладывают в соцсети фото из отпусков, хвастаются новыми стрижками и карьерными успехами. А я радуюсь, что удалось замазать тональным кремом синяк на скуле так, что почти не видно.

— Мам, — Аня подошла сзади, теребя край застиранной футболки. — Нам сегодня в школе сказали на экскурсию сдать. Триста рублей.
Я почувствовала, как внутри все сжалось. Триста рублей. Смешная сумма для кого-то. Для нас — килограмм хорошего мяса или две пачки масла.
— Ань, — я старалась не смотреть ей в глаза. — Давай до завтра? Папа зарплату получит...
— Я поняла, — она быстро кивнула, отводя взгляд. В её голосе не было обиды, только привычная покорность судьбе. — Ничего, я скажу, что заболела и не поеду.

Сердце кольнуло острой иглой вины. Я хотела что-то сказать, обнять её, пообещать, что все изменится, но тут за стеной, в нашей спальне, заскрипела кровать.
Мы с Аней переглянулись. Время вышло. Хозяин проснулся.

Следом за скрипом кровати раздался требовательный, капризный плач. Это проснулся Пашка. Наш младший, мой «долгожданный» сын, которого Федор выпрашивал пять лет, упрекая меня за то, что рожаю «одних девок».

— Ленка! — рык мужа пролетел сквозь тонкие стены. — Уйми его! Голова раскалывается!

Я метнулась в спальню. Пашка, взлохмаченный, сидел в кроватке и тер кулачками заплаканные глаза. Ему было четыре года, но из-за частых простуд он выглядел младше.
— Масынка! — рыдал он, показывая на пол. — Масынка сломалась!
Его любимый пластмассовый грузовик лежал на боку с отвалившимся колесом. Видимо, Федор ночью наступил на него, когда возвращался из туалета.