Развод. Агроном с секретом.

Глава7(Дмитрий)

(от лица Дмитрия)

Я отъехал от дома Васильевых метров на триста, когда дорога сделала резкий поворот, огибая небольшой перелесок. Машина плавно затормозила на обочине, подняв небольшое облако сухой пыли.

Заглушив мотор, я вышел на воздух. Вокруг расстилались поля — бесконечные, серые, унылые. Северное поле, как его называл председатель. По документам, которые я вчера изучал до рези в глазах, здесь уже две недели как должна зеленеть озимая пшеница. На бумаге тут кипела жизнь, трактора бороздили просторы, а урожайность обещала побить все рекорды.

В реальности же передо мной лежала мертвая стерня. Кое-где торчали сухие стебли сорняков, ветер гонял по пашне обрывки полиэтилена. Ни следа техники. Ни намека на посевы. Земля была брошена, забыта и разграблена.

Я закурил, хотя пачка лежала в бардачке «на всякий случай» уже месяц. Щелкнула зажигалка. Дым, едкий и горький, наполнил легкие, но успокоения не принес.

— Воры, — тихо сказал я, выпуская струю дыма в серое небо. — Воры и идиоты.

Мне нужен был план. Я мог бы прямо сейчас позвонить отцу, вызвать службу безопасности холдинга, устроить показательную порку с увольнениями и уголовными делами. Но что потом? Кого ставить на их место? Местные все повязаны круговой порукой. Пришлые городские сбегут через месяц, взвыв от скуки и быта.

Мне нужен был инсайдер. Человек, который знает эту кухню изнутри, но которого еще не сожрала эта ржавчина. Человек честный.
И мысли мои, как намагниченные, снова вернулись к дому с зелеными воротами. К женщине с уставшими глазами и руками, которые не боятся грязи. К мальчишке, который так искренне радовался починенному велосипеду.

Елена.
У неё во дворе был порядок. Бедный, латаный, но порядок. Грядки вскопаны под шнурок. Деревья побелены. Даже этот чертов забор, который я вчера чинил, стоял ровно, насколько позволяли гнилые столбы. Это говорило о дисциплине. О хозяйской руке.
А еще... я видел её глаза, когда она говорила о муже. Там не было любви. Там был страх, смирение и какая-то затаенная, глухая боль. Она явно не была сообщницей Федора. Скорее, его заложницей.

Я бросил окурок под подошву ботинка, тщательно растер его.
Решение пришло само собой. Глупое, рискованное, но единственно верное. Мне нужно с ней поговорить. Без свидетелей. Без детей.
Но нужен повод. Просто так заявиться: «Здравствуйте, я ваш новый начальник, расскажите мне про воровство мужа» — не выйдет. Она испугается. Закроется.

Взгляд упал на пустую пластиковую бутылку на пассажирском сиденье.
«Вода, — усмехнулся я. — Самый древний предлог в мире».

Я сел в машину, развернулся через сплошную (благо, ГИБДД здесь не видели со времен СССР) и поехал обратно.

Когда я подъехал к дому, Елена все еще была во дворе. Она собирала разбросанные сыном игрушки — пластиковые лопатки, формочки, тот самый велосипед.
Увидев мой джип, она заметно напряглась. Выпрямилась, одернула домашнее платье, инстинктивно поправила волосы. В этом жесте было столько женского кокетства и одновременно испуга, что мне стало не по себе. Кого она боится? Меня? Или того, что скажут соседи?

Я вышел из машины, прихватив пустую бутылку.
— Елена, день добрый еще раз! — я постарался, чтобы голос звучал максимально беззаботно. — Извините, что снова беспокою.
Она подошла к калитке, не открывая её. Держала дистанцию.
— Здравствуйте, Дима. Забыли что-то?

— Да вот, — я потряс пустой бутылкой. — Вода в машине закончилась, а до магазина крюк делать неохота. Не угостите колодезной? Говорят, у вас в этом краю вода особенная.
Напряжение на её лице чуть спало. Гостеприимство в деревне — это святое. Отказать путнику в воде — грех, даже если ты этого путника боишься.

— Конечно, — она открыла калитку, пропуская меня. — Проходите. У нас скважина глубокая, вода чистая, без извести. Только холодная очень, горло не застудите.

Я вошел во двор. Здесь пахло осенью, дымком и... свежей выпечкой. От этого запаха, уютного и домашнего, у меня вдруг заныло под ложечкой. Я вспомнил свои холостяцкие ужины в пустом съемном доме — пельмени из пачки и растворимый кофе.

— В дом проходите, — пригласила она, видя, что я оглядываюсь. — На улице ветер, просквозит. Я сейчас налью.

Кухня у Васильевых была небольшой, но светлой. Мебель старая, советская, но отмытая до блеска. На окнах — крахмальные занавески, на столе — клеенка в цветочек. Бедно, но с душой.
На плите, накрытая полотенцем, стояла большая миска. Запах пирогов шел именно оттуда.

— Садитесь, — Елена кивнула на табурет. — Я сейчас.
Она взяла мою бутылку и ушла в сени, где, видимо, стоял бак с водой или кран.
Я остался один. Огляделся.

На краю стола, отодвинутые в сторону, лежали школьные тетради — видимо, старшей дочери. «Алгебра», «Русский язык». А под ними...
Я прищурился. Из-под стопки тетрадей торчал потрепанный корешок толстой книги. Синий переплет, золотые буквы, местами стершиеся от времени.
Я протянул руку, вытащил книгу.
«Агрохимия и почвоведение. Учебник для вузов». Год издания — лохматый, двухтысячный.

Я открыл книгу. Страницы были желтыми, но не пыльными. На полях — пометки карандашом, сделанные аккуратным, убористым почерком. Свежие пометки.
«Суглинки требуют раскисления... Дозировка фосфатов для зоны рискованного земледелия...»

В этот момент вернулась Елена с полной бутылкой. Увидев книгу в моих руках, она замерла. На щеках вспыхнул румянец.
— Ой, это... не трогайте, там пыльно, — она поспешно поставила бутылку на стол и попыталась забрать учебник.

Я не отдал.
— Дочка агрохимией увлекается? — спросил я, глядя ей в глаза.
Она опустила взгляд, теребя край фартука.
— Нет... Это моё. Институтское. Иногда перечитываю, чтобы... — она запнулась, подбирая слова. — Чтобы мозги не засохли.

— Вы агроном? — я спросил это прямо, хотя уже знал ответ.
— Красный диплом, — тихо ответила она, и в её голосе прозвучала такая горечь, что мне стало жутко. — Только кому он здесь нужен? В деревне дипломы не котируются. Муж говорит, мое дело — борщи варить да свиней кормить. А наука — это для городских умников.