Развод. Агроном с секретом.

Глава11(Федор)

(от лица Федора)

Дорога с дальнего кордона была похожа на стиральную доску. Моя «десятка» стонала на каждой кочке, подвеска гремела, как ведро с гайками, а фары едва пробивали густую, непроглядную темень. Пятьдесят километров грязи и ухабов. Пятьдесят километров унижения.

Сафронов, этот городской хлыщ, отправил меня туда лично. «Федор Иванович, нужно проверить состояние мелиоративных каналов. Лично. Отчет на стол завтра к восьми утра». И улыбнулся так гаденько, вежливо. Мол, работа у нас такая, ответственная.

Я скрипнул зубами, вспоминая его сытую рожу. Сплавил он меня. Специально сплавил, чтобы под ногами не путался. Зачем? Чтобы свои схемы крутить? Или... чтобы к моему дому подобраться?

Мысль о Ленке кольнула под ребрами, как заноза. Вчерашний ужин с говядиной, её накрашенные глаза, этот новый, спокойный взгляд... Все это не выходило у меня из головы. Бабы просто так не меняются. Бабы меняются, когда у них заводятся деньги или мужик. А чаще — и то, и другое.

Я въехал в деревню уже за полночь. Улицы были пусты, окна домов темны. Только фонари у магазина тускло освещали вывеску, да пара бродячих собак лениво подняла головы, провожая мою машину.

Подъехав к своему двору, я заглушил мотор. Тишина. В окнах ни огонька. Спят. Кормилец с ног валится, грязь месит, а они десятый сон видят. Злость, копившаяся весь день, начала подниматься темной, горячей волной.

Я вышел из машины, хлопнув дверью громче, чем следовало. Пусть слышат. Пусть знают, что хозяин вернулся.
Ключ долго не попадал в скважину замка. Руки дрожали от усталости и нервов. Наконец, дверь поддалась. Я шагнул в темную прихожую, споткнулся о Пашкин ботинок, валяющийся на проходе.
— Бардак, — прошипел я, отшвыривая ботинок ногой. — Никакого порядка.

Живот подвело от голода. С утра маковой росинки во рту не было, только бутерброд с салом в обед, которым поделился завгар. Я прошел на кухню, щелкнул выключателем. Резкий свет резанул по глазам.
На столе было чисто. Пусто. Ни записки, ни накрытой тарелки.
Я дернул дверцу холодильника. Пустая кастрюля, где вчера было мясо. Остатки вчерашнего супа на дне.
— Сожрали, — констатировал я вслух. — Всё сожрали. А отцу — шиш.

Мой взгляд скользнул по полкам. В углу, за банкой с вареньем, что-то пестрело. Я отодвинул банку.
Йогурты. Дорогие, в красивых стаканчиках. «Чудо» с вишней. Четыре штуки.
А рядом, в пакете — ветка винограда. Крупного, зеленого, без косточек.

Я взял виноград в руку. Тяжелый, холодный. Такой в нашем сельпо не продают. Такой только в райцентре, в супермаркете. И стоит он как крыло от самолета.
— Откуда? — прошептал я. — Валька дала? Да у Вальки зимой снега не выпросишь, удавится.
Значит, купила. На какие шиши?
Я сжал ветку так, что одна виноградина лопнула, брызнув липким соком на пальцы.
Вчера она ныла, что денег нет. Что Пашке на куртку не хватает. А сегодня — йогурты? Виноград?

Значит, деньги есть. И немалые.
Откуда?
В голове всплыла картинка: черный джип у моего забора. Сафронов, улыбающийся моей жене. Ленка с накрашенными глазами.
«Шлюха», — ударило в мозг. — «Продалась. За йогурты продалась».

Я швырнул виноград в мусорное ведро. Достал из шкафчика початую бутылку водки — мою заначку на черный день. Налил полстакана, выпил залпом, не закусывая. Огненная жидкость обожгла горло, упала в пустой желудок тяжелым комом.
Тепло разлилось по телу, но злость не ушла. Наоборот, она стала четкой, звенящей.
Надо проверить. Надо найти доказательства. Прямо сейчас.

Я прошел в спальню на цыпочках, но не из жалости к спящим, а как охотник. Ленки на кровати не было. Опять на кухне легла стоп..там ее не было....или к детям ушла? Тварь. Брезгует мужем.
Я открыл шкаф. Старые халаты, мои рубашки, постельное белье. Я рылся на полках, выбрасывая вещи на пол. Ничего. Ни денег, ни подарков.

Взгляд упал на антресоль. Там мы хранили зимние вещи. Я подставил стул, потянулся вверх. Рука наткнулась на что-то шуршащее, объемное. Пакет. Не наш, не из «Пятерочки». Плотный, с логотипом какого-то магазина.
Я дернул его на себя. Пакет был тяжелым.

Спрыгнул со стула, вывалил содержимое на кровать.
Куртка. Детская. Синяя, дутая, с меховой оторочкой на капюшоне. Я такие только по телевизору видел в рекламе. Ткань плотная, не промокает.
И ботинки. Новенькие, кожаные, на толстой подошве.
На куртке болталась бирка. Я поднес её к глазам, щурясь. Цена была написана крупно: «4999 руб». Ботинки — еще три тысячи.
Восемь штук. Восемь тысяч рублей!

У меня перехватило дыхание.
Я пахал как проклятый, выгадывал копейки на левой солярке, чтобы купить Жанке паршивые духи за трешку. А моя жена, моя «бедная овечка», которая вечно ноет про безденежье, тратит восемь штук на шмотки?!
Откуда?
Заработала? Смешно. Чем? Агрохимией своей? Кому она нужна?
Нет. Тут другое. Тут мужиком пахнет. Богатым мужиком.

— Сафронов, — выдохнул я. — Сука. Пока я по полям мотаюсь, он мою жену одевает? Спонсор нашелся?
Я налил себе еще водки. Руки тряслись так, что горлышко стучало о край стакана. Выпил.
В голове зашумело. Красная пелена застилала глаза. Унижение жгло изнутри, как кислота.
Меня поимели. Меня выставили рогоносцем. Вся деревня, поди, уже смеется. «Вон Федька поехал грязь месить, а к его бабе агроном с подарками шастает».

Я схватил куртку. Ткань зашуршала в кулаке. Захотелось разорвать её, уничтожить. Но злость требовала выхода не на вещи. На человеке.
Я вышел из спальни, сжимая в одной руке пакет с уликами, в другой — пустой стакан.
Дверь в детскую была прикрыта. Я толкнул её ногой.

Свет из коридора полосой упал на пол. Ленка спала на раскладушке, придвинутой к кровати Пашки. Дети сопели в своих кроватях. Мирная картина. Семейная идиллия. Ложь. Все это ложь.
Я нащупал выключатель. Щелчок — и комнату залил безжалостный электрический свет.