Развод. Агроном с секретом.

Глава12

Кухня, обычно пахнущая уютом и выпечкой, сейчас провоняла перегаром и животным страхом. Свет лампочки, свисающей с потолка, казался нестерпимо ярким, режущим глаза.

Федор нависал надо мной, огромный, расхристанный, с красными прожилками в белках глаз. Его дыхание, тяжелое и смрадное, обжигало лицо.
— Ну? — прохрипел он, замахиваясь. — Я жду! Говори, как ты перед ним ноги раздвигала!

Я сжалась в комок на стуле, закрывая голову руками. Это был инстинкт, выработанный годами. Не спорить. Не смотреть в глаза. Переждать бурю.
— Я не изменяла тебе, — прошептала я в сотый раз, но слова тонули в шуме крови в ушах. — Это плата за работу. За отчеты...
— Отчеты?! — он рявкнул так, что зазвенела посуда в шкафу. — Ты меня за идиота держишь?! Восемь тысяч за бумажки?!

Удар прилетел неожиданно. Не кулаком — ладонью, наотмашь. Звонкая пощечина, от которой голова дернулась в сторону, а во рту мгновенно стало солоно. Губа лопнула.
В глазах потемнело. Боль была острой, жгучей, но страшнее боли было унижение. Он бил меня. Снова. За то, что я посмела быть не «бесплатной прислугой», а кем-то, кто может заработать.

— Признавайся, сука! — он схватил меня за ворот халата, притягивая к себе. Ткань затрещала. — Спала с ним? В моем доме? Или он тебя в своем джипе драл?!

Я смотрела в его лицо и не узнавала. Где тот парень, за которого я выходила замуж? Где тот студент, который дарил мне полевые цветы? Перед мной стояло чудовище. Пьяное, озлобленное существо, которое упивалось своей властью.
В этот момент что-то внутри меня умерло. Последняя капля жалости к нему, последняя иллюзия, что «семью надо сохранять».
— Ты больной, Федя, — сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Ты просто больной ублюдок.

Его зрачки расширились. Он не ожидал отпора. Он привык видеть слезы и мольбы.
Он занес кулак для настоящего удара.

— Папа! Не трогай маму!
Крик раздался от двери. Тонкий, детский, но полный отчаяния.
Федор замер, не опуская кулака. Медленно повернул голову.
В дверях кухни стояла Аня. Моя двенадцатилетняя девочка. В ночной рубашке с мишками, босая, с растрепанной косой. Она дрожала, но не уходила. Её кулачки были сжаты, а в глазах стояли слезы.
За её спиной, в темном коридоре, слышался плач Пашки и испуганный шепот Маши.

— Аня... уйди... — прохрипела я, пытаясь вырваться из хватки мужа. — Уйди в комнату! Закрой дверь!
— Не смей её бить! — крикнула дочь, делая шаг вперед. Она бросилась к отцу, вцепилась в его руку, которой он держал меня. — Отпусти! Ты пьяный! Ты плохой! Я тебя ненавижу!

Её маленькие пальцы, конечно, не могли разжать его хватку. Но слова... Слова ударили его сильнее, чем я могла бы ударить.
— Ах ты, дрянь... — прошипел Федор, переводя мутный взгляд на дочь. — Я тебя кормлю, пою, а ты отца ненавидишь? Заступница выискалась?
— Отпусти маму! — Аня начала колотить его кулачками по боку.

Федор рыкнул, как разъяренный медведь. Он отшвырнул меня, так что я ударилась плечом о холодильник, и развернулся к дочери.
— Пшла вон, щенок! — заорал он и толкнул её.
Не просто отодвинул. Толкнул. Сильно, со злостью взрослого мужика.

Аня отлетела назад, как тряпичная кукла. Ударилась спиной о стену, глухо стукнулась затылком и сползла на пол.
— Ой... — выдохнула она, хватаясь за голову.

На секунду в кухне повисла звенящая тишина.
Я смотрела на свою дочь, сжавшуюся у плинтуса. На её бледное лицо.
И мир вокруг меня взорвался красным.
Страх исчез. Исчезла боль в разбитой губе. Исчезла «терпила Лена».
Осталась только волчица. Дикая, безумная, защищающая своего детеныша.

— Не трогай её!!! — мой крик, кажется, был нечеловеческим. Он шел из самой утробы.

Я не помню, как оказалась у стола. Рука сама нащупала тяжелую, чугунную сковороду, которая стояла на плите. Жирную, холодную.
Я схватила её обеими руками и бросилась на Федора.
В этот момент я готова была убить. Расколоть ему череп, лишь бы он больше никогда не прикоснулся к моим детям.

Федор успел обернуться на крик. Он увидел летящую в него чугунину, увидел мои глаза — и впервые за вечер в его пьяном взгляде мелькнул страх.
Он инстинктивно вскинул руку, закрываясь.
Удар пришелся вскользь — по предплечью и плечу. Глухой, костяной звук.
— Ааа, сука! — взвыл он, хватаясь за ушибленную руку. Сковорода вырвалась у меня из пальцев и с грохотом упала на пол, расколов плитку.

Я стояла перед ним, тяжело дыша, готовая вцепиться ему в глотку зубами.
— Только тронь, — прошипела я. — Только тронь их еще раз. Я тебя ночью зарежу. Клянусь.

Федор отступил на шаг, баюкая руку. Боль, видимо, немного отрезвила его, но одновременно и взбесила окончательно.
— Убить меня хотела?! — прохрипел он, и его лицо исказилось в гримасе бешенства. — Меня?! В моем доме?! Ну все, тварь. Ты сама подписала себе приговор. Я тебя здесь и закопаю. В огороде. Вместе с твоим выродком.

Он шагнул ко мне. Я попыталась ударить его коленом, но он перехватил мою ногу, дернул. Я упала.
Он навалился сверху, тяжелый, вонючий. Прижал меня к полу коленом, выкручивая руку.
— Мама!!! — закричала Аня, пытаясь встать.

— Сидеть! — рявкнул Федор, не оборачиваясь. — Еще шаг — и я ей руку сломаю!
Я замерла. Боль в выкрученном суставе была адской

— Аня... — прохрипела я, уткнувшись щекой в холодный линолеум. — Беги... к детям. Закройтесь!

Федор рывком поднял меня с пола, как мешок с картошкой. Его пальцы впились мне в плечо.
— Никуда вы не побежите, — он тяжело дышал, слюна брызгала изо рта. — Вы отсюда никуда не выйдете. Я вас тут сгною. До утра посидите, подумаете над своим поведением. А утром я решу, что с вами делать. Может, в подпол посажу. Или к агроному твоему голыми по снегу погоню.

Он толкнул меня в сторону коридора, к детской комнате. Я пошатнулась, но устояла, подхватив Аню, которая, шатаясь, жалась к стене.
— В комнату! Живо! — он пнул валяющуюся на полу сковороду, и та с лязгом отлетела в угол. — Оба! И чтобы ни звука! Услышу писк — приду и ремнем выпорю всех троих!