Развод. Агроном с секретом.

Глава17(Федор)

(от лица Федора)

Мир возвращался ко мне через пульсирующую, ослепляющую боль. Сначала она взорвалась где-то в районе челюсти, затем тяжелым чугунным ядром перекатилась в затылок и наконец осела в висках, выстукивая дробь: «Сдохни, Федя, сдохни».

Я разлепил веки. Перед глазами всё плыло, словно я смотрел на мир сквозь мутное дно бутылки. Потолок... почему он так близко? И почему он качается?
Я попытался пошевелиться, и тут же из горла вырвался хриплый стон. Я лежал на полу в коридоре. Холодный линолеум прилип к щеке, во рту пересохло так, будто там ночевал цыганский табор.

Постепенно память начала возвращать обрывки вчерашнего кошмара. Водка. Шкаф. Новая синяя куртка. Ленка... её глаза, полные какой-то бешеной, волчьей ярости. Сковорода...
Я невольно коснулся плеча. Оно онемело и превратилось в одну сплошную ноющую рану. Тварь. Она действительно хотела меня искалечить.

А потом... Сафронов.
При одном воспоминании о нем челюсть прострелило такой судорогой, что я едва не потерял сознание снова. Этот городской выродок... Он ворвался в мой дом. Он поднял на меня руку.
Я попытался сесть, опираясь на здоровую руку. Комната крутанулась. Тошнота подкатила к самому горлу, и я замер, тяжело дыша и сплевывая на пол густую, соленую от крови слюну.

— Ленка! — позвал я, но голос вышел сиплым, неузнаваемым. — Воды... принеси воды, зараза...

Тишина. В доме стояла такая плотная, ватная тишина, что я слышал собственное хриплое дыхание и тиканье ходиков на кухне.
Обычно в это время дом уже кипел: Пашка орал, требуя мультики, Машка гремела посудой, Ленка шипела на них, пытаясь всех накормить. А сейчас — ни звука.

Я кое-как поднялся на ноги, держась за стену. Голова кружилась. Я дотащился до детской. Дверь была распахнута настежь. Доска, которой я её подпирал, валялась на полу.
В комнате было пусто. Кровати не заправлены, на полу — брошенная энциклопедия в твердом переплете. Шкаф со шмотками девчонок стоял полуоткрытым.

— Ушла... — пробормотал я, не веря своим глазам. — Реально ушла.

Я вернулся в спальню. Мой взгляд упал на антресоль. Пусто. Пакет с новой курткой исчез. Значит, не забыла. Забрала свои трофеи.
Я сел на край кровати, обхватив голову руками. Ярость, холодная и колючая, начала вытеснять похмельный туман. Она посмела. Она сбежала с этим хлыщом, прихватив детей. Моих детей!

«Ничего, — думал я, скрипя зубами. — Далеко не уйдешь. Кому ты нужна с тремя спиногрызами? Поиграет он с тобой, посмотрит на твои растяжки да на морщины и вышвырнет на мороз. Приползешь. На коленях приползешь, ноги мне мыть будешь».

В животе заурчало. Хотелось пить так, что я готов был лакать из лужи. Я побрел на кухню.
Разгром. На полу валяются осколки вчерашней кружки. Сковорода в углу — та самая, которой она меня...
Я открыл кран, припал к струе холодной воды. Пил долго, захлебываясь, чувствуя, как ледяная влага остужает пожар внутри.

Потом глянул на плиту. Пусто. В кастрюлях — вчерашние остатки, подернутые холодным жиром. Я даже не знал, где она прячет заварку или сахар. Без Ленки кухня казалась чужой территорией, враждебной и непонятной.

С улицы донеслось надрывное, жалобное мычание. Зорька.
— Черт! — я вспомнил про корову.
Её нужно было подоить еще два часа назад. Вымя, небось, расперло, стоит, мучается.
Я вышел во двор, щурясь от яркого утреннего солнца. Гроза прошла, оставив после себя лужи и свежий, пахнущий мокрой травой воздух. Но мне этот воздух казался ядовитым.

В хлеву воняло навозом сильнее обычного. Зорька повернула ко мне тяжелую голову, в её глазах была мольба пополам с раздражением.
— Ну, че ты орешь? — гаркнул я на неё. — Сейчас... сейчас сделаю.

Я взял ведро, пододвинул табурет. Руки дрожали. Я помнил, как это делала Ленка — легко, ритмично. У неё молоко лилось звонкими струями.
Я потянул за соски. Зорька дернулась. Я потянул сильнее, со злостью. Корова взбрыкнула, её тяжелое копыто прошло в сантиметре от моей голени.
— Стоять, скотина! — заорал я, ударив её по крупу.

Зорька замычала громче, почти угрожающе. От меня разило перегаром, потом и злобой — животные это чувствуют. Она снова дернулась, ведро отлетело в навоз, а я едва не свалился с табурета.
— Да пошла ты! — я сплюнул, чувствуя полное бессилие. — Дохни тут, если такая умная.

Я вернулся в дом. Нужно было что-то делать. Нужно было вернуть Ленку, пока деревня не пронюхала, что от Федора Васильева жена сбежала. Это ж позор какой! Засмеют мужики в гаражах. Скажут: «Не удержал бабу-то, Федька? Городской поманил — и след простыл».

Я нашел свой телефон под диваном в гостиной. Экран треснул, но работал. Пропущенных — ноль.
Первым делом набрал Жанну. Мне нужно было услышать женский голос, почувствовать, что я еще «ого-го», что я мужик.

— Алло, Жаннусь... — начал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Кто это? — донесся из трубки её капризный голос. Фоном играла какая-то ритмичная музыка, слышались голоса покупателей. Понятно, на смене в своем алкомаркете.

— Жаннусь, это я, Федя, — я прижал трубку к здоровому уху. — Голос не узнаешь?
— А, Васильев... — в её интонации не было ни капли радости. — Ты чего в такую рань? И голос какой-то... как из бочки. Опять вчера с мужиками перебрал?

— Да если бы... — я запнулся, не зная, как рассказать про позор. — Жанна, тут такое дело... Ленка сбежала. Среди ночи. Приехал этот хмырь городской, агроном новый, и увез её. Прямо с детьми. Дверь мне вынес, представляешь?

В трубке повисло молчание. Я ждал, что она сейчас ахнет, начнет меня жалеть, проклинать Ленку.
Но Жанна вдруг... прыснула.
— Увез? Серьезно? — она уже не скрывала смеха. — Ну ты даешь, Федя! Это ж надо было так бабу довести, что она к первому встречному агроному в машину прыгнула.

— Ты чего ржешь?! — взвился я. — Я те говорю — он на меня напал! Руку поднял! Я пострадал, можно сказать...
— Пострадал он... — Жанна сразу стала холодной. — Слушай, Васильев, мне тут работать надо, товар привезли. Ты свои семейные разборки сам решай. И вообще, не звони мне пока. Если за тобой этот агроном охотится, мне проблемы не нужны. Он, говорят, в районе человек непростой.