Развод. Агроном с секретом.

Глава19(Дмитрий)

(от лица Дмитрия)

Я смотрел, как она стоит у панорамного окна — хрупкая, в этом нелепо дорогом для её сознания молочном кашемире, и сжимает в кулаке край джемпера. Она выглядела так, словно собиралась прыгнуть в бездну, а не остаться в лучшей квартире этого города. Её страх был почти осязаемым, он пах старым домом, безнадежностью и какими-то дешевыми лекарствами.

Её желание сбежать в общежитие не было капризом. Это был крик избитой души, которая не верила, что свет в конце тоннеля — не фары встречного поезда.

— И убери этот пакет с тряпками, — повторил я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком жестко.

Я прошел на кухню, поставив пакеты с продуктами на каменную столешницу. Мой внутренний хищник, который вчера ночью выл от ярости, сейчас медленно укладывался в спячку, сменяясь холодным расчетом. Мне нужно было заземлить их. Дать им почувствовать, что пол под ногами не провалится.

Пашка, самый младший, замер посреди гостиной. Он смотрел на огромную коробку с «Lego», которую я притащил из магазина, как на инопланетный артефакт. В его четырехлетнем мире игрушки, вероятно, были либо сломанными, либо «не для него».

— Слышь, боец, — я присел на корточки, расстегивая пиджак и бросая его на спинку дивана. — У меня тут проблема. Инструкция на китайском, что ли… Или я просто старый стал. Поможешь разобраться?

Пашка перевел взгляд с коробки на меня. В его глазах — тех самых серых, как у матери — плескалось недоверие.
— Я сломаю, — прошептал он, пряча руки за спину. — Папа говорит, я всё ломаю.

В груди кольнуло. Вчера я ударил Васильева за Лену. Сегодня мне захотелось вернуться и ударить его еще раз — за этого пацана.
— Твой папа много чего говорит, — я спокойно разорвал упаковочную пленку. — А я говорю, что здесь нечего ломать. Это детали. Они для того и созданы, чтобы их соединять и разъединять. Давай, садись рядом.

Я высыпал детали прямо на ворс дорогого ковра. Сотни разноцветных пластиковых кирпичиков застучали, рассыпаясь ярким пятном. Елена дернулась, явно порываясь подбежать и начать их собирать, но я остановил её коротким жестом. «Стой. Смотри».

Пашка медленно, на коленках, подполз к куче. Взял один красный кубик. Посмотрел на меня, ожидая окрика. Я улыбнулся.
— Это основа. Ставь её сюда. Мы будем строить не просто дом, а крепость. С гаражом для твоего велика.

Через десять минут мы были по локоть в пластике. Я не строил за него. Я спрашивал: «Куда лучше поставить это окно?» или «Как думаешь, забор должен быть высоким?». Мальчик начал оттаивать. Его движения стали смелее, он перестал вздрагивать от каждого шороха.

Маша и Аня стояли в стороне. Девятилетняя Маша уже заприметила в одном из пакетов набор для рисования с профессиональными маркерами, но не решалась подойти.
— Маш, — я не поднимал головы от конструктора. — Там в синем пакете бумага. Кажется, она слишком плотная для моих графиков. Заберешь себе?

Она кивнула, быстро схватила пакет и скрылась в одной из спален. Одной проблемой меньше.

Аня осталась. Она была самой сложной целью. Двенадцать лет — возраст, когда мир уже не делится на черное и белое, а превращается в сплошную серую зону подвохов. Она прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. Шишка на затылке была аккуратно заклеена пластырем после визита Александра.

— Зачем вам это? — спросила она.
Её голос был удивительно низким и ровным. В нем не было детской обиды, только холодный, почти взрослый расчет.
Я отложил в сторону пластиковую деталь и поднял на неё глаза.
— Что именно, Аня?
— Всё это. Пицца ночью. Квартира. Врач. Игрушки. Моя мама не дура, и я тоже. Вы агроном. Агрономы так не живут. Мой папа тоже в колхозе работает, он получает копейки. Значит, вы либо бандит, либо... — она замолчала, подбирая слово.

— Либо я тот, кто может себе это позволить, — закончил я за неё. — Аня, ты права. Я не совсем тот агроном, к которому вы привыкли. Я здесь, чтобы привести дела холдинга в порядок. И твоя мама мне в этом помогает. Она — профессионал. А за профессионализм полагаются бонусы.

— Бонусы не живут в ЖК «Отражение», — Аня сделала шаг вперед. — Вы хотите её купить? Как папа купил её когда-то за обещания и красивую свадьбу? А когда она вам надоест, вы тоже начнете её бить? Или просто выставите за дверь вместе с нами?

Тишина в гостиной стала звенящей. Елена, стоявшая у стойки с зажатой в руках упаковкой сока, замерла, боясь дышать. Пашка продолжал ковыряться в деталях, но тоже притих, чувствуя смену настроения взрослых.

Я медленно поднялся. Колени хрустнули. Я подошел к Ане и остановился так, чтобы она не чувствовала давления, но понимала: разговор серьезный.
— Аня, слушай меня внимательно. Я никогда в жизни не поднимал руку на женщину. И на ребенка — тоже. Для меня то, что делал твой отец — это не «воспитание», это слабость. Трусость.

Я посмотрел на неё сверху вниз, стараясь, чтобы мой взгляд был максимально открытым.
— Я не покупаю твою маму. Я даю ей пространство, где она может вспомнить, кто она на самом деле. Чтобы вы могли спать, не прислушиваясь к скрипу половиц. Чтобы ты могла учиться, а не думать, где взять триста рублей на экскурсию.

Аня прищурилась.
— И вы ничего не захотите взамен?
— Захочу, — честно ответил я. — Я хочу, чтобы вы были счастливы. Потому что когда человек счастлив, он работает лучше. Это мой бизнес-план, если хочешь.

Она молчала, переваривая мои слова. А потом задала вопрос, которого я не ожидал. Точнее, ожидал, но не от двенадцатилетней девчонки и не сейчас.
— Вы любите мою маму?

Я почувствовал, как Елена на кухне непроизвольно охнула, прикрыв рот рукой.
Я не стал юлить. Не стал говорить про «симпатию» или «рабочие отношения». Эти дети наелись лжи досыта, им нужна была правда, горькая или сладкая — неважно. Главное — твердая.

— Очень, — сказал я, глядя Ане прямо в глаза. — Я полюбил её в тот момент, когда увидел, как она держит забор, который был ей не под силу. В ней столько силы и правды, Аня, сколько я не встречал за все свои тридцать лет в городе. И я сделаю всё, чтобы она больше никогда не была одна.