Развод. Агроном с секретом.

Глава 25(Дмитрий)

(от лица Дмитрий)

Я позволил тишине в кабинете растянуться до предела, пока она не стала густой и липкой, как деготь. Федор сидел напротив меня, пытаясь изобразить на лице небрежность, но его выдавали мелочи. Он то и дело поправлял воротник своей кожанки, тер вспотевшие ладони о колени и неестественно часто сглатывал.

От него несло перегаром, кислым запахом немытого тела и каким-то дешевым одеколоном, который в замкнутом пространстве кабинета казался химическим оружием. Глядя на его физиономию, «украшенную» живописным синяком на всю челюсть, я чувствовал только брезгливость. Как хирурги чувствуют её при виде запущенной гангрены — ничего личного, просто ткань, которую нужно отсечь, чтобы спасти организм.

— Ну что, Дима... — Федор наконец не выдержал и заговорил первым. Голос его дрогнул, но он попытался вложить в него покровительственные нотки. — Давай по-мужски. Чё мы как дети? Ну, приложил ты меня, бывает. Баба — она ж такая... сегодня с одним, завтра с другим. Ленка тебе, видать, мозги запудрила, а ты парень молодой, горячий. Давай договоримся. Ты мне отступные, я тебе — развод без шума и пыли. И дом делить не будем, так и быть, компенсация мне за... ущерб.

Я медленно поднял глаза. Он действительно считал себя игроком. Сидел в моем кабинете, в здании, которое я выкупил вместе со всеми его долгами, и пытался торговать женщиной, которую всю жизнь считал своей мебелью.

— Ты закончил? — спросил я тихо.
Мой голос прозвучал в тишине кабинета как лязг затвора. Федор осекся, его капризная нижняя губа мелко задрожала.

Я пододвинул к себе пухлую синюю папку, которая лежала на краю стола.
— Давай поговорим о цифрах, Федор Иванович. Ты ведь любишь цифры? Особенно те, что оседают в твоем кармане.

Я открыл первую страницу.
— Три года ты работал бригадиром под началом Петра Ильича. За это время через твои руки прошло более ста пятидесяти тонн ГСМ. Согласно моим отчетам... — я сделал паузу, выделяя это слово, — тридцать процентов этой солярки ушло в никуда. Точнее, на заправки твоего приятеля в соседнем районе.

— Это наветы! — Федор вскочил, ударив кулаком по столу. — Трактора старые, жрут много! Степаныч подтвердит...

— Сядь, — приказал я, даже не повысив тона.
Он рухнул обратно, словно у него подрезали жилы. Мой взгляд пригвоздил его к стулу надежнее любых наручников.
— Степаныч сейчас очень занят. Он дает показания в областном управлении собственной безопасности. Пытается объяснить, почему протоколы по твоим дракам годами пылились в столе. А Петр Ильич... — я усмехнулся, глядя в его расширившиеся зрачки. — Твой благодетель уже подписал чистосердечное. Он утверждает, что все схемы с «мертвыми душами» и продажей посевного материала — исключительно твоя инициатива. Что он просто... не доглядел.

— Старая крыса! — прошипел Федор, бледнея до синевы.
— Крысы всегда бегут первыми, — согласился я. — Но самое интересное не в этом. Знаешь, кто свел все эти данные? Кто за одну ночь нашел те «дыры», через которые ты сосал кровь из этой земли три года?

Я выдержал паузу, наслаждаясь моментом.
— Твоя жена. Та самая «Ленка-дура», как ты её называл. Пока ты гулял по кабакам, Елена Викторовна по крупицам собирала доказательства твоего воровства. Она — профессионал высшей пробы. И её экспертное заключение станет основой для обвинительного акта.

Федор замер. Казалось, он перестал дышать. Мысль о том, что женщина, которую он годами унижал и считал ничтожеством, оказалась его палачом, ломала его остатки сознания.
— Она... — выдавил он. — Она не могла...

— Могла и сделала. Итоговый ущерб по документам — три миллиона двести тысяч рублей. Это особо крупный размер, Федя. Группой лиц, по предварительному сговору. От пяти до восьми лет в колонии строгого режима. Тебе сейчас тридцать семь. Выйдешь к пятидесяти. Без зубов, без здоровья и без будущего.

Я захлопнул папку. Звук удара бумаги о стол заставил Васильева вздрогнуть.
— Теперь условия, на которых ты сегодня выйдешь из этого кабинета на своих ногах, а не в конвое.

Я выложил перед ним стопку заранее подготовленных документов.
— Первое. Заявление на развод с твоим полным согласием. Без раздела имущества. Квартира в городе, которую Елена Викторовна получила от холдинга — её личная территория.
— Второе. Дарственная на твою долю в доме здесь, в Заречье, на имя твоих детей. В счет будущих алиментов. Ты выписываешься из дома сегодня же.
— Третье. Запрет на приближение к Елене и детям ближе чем на пятьсот метров. Любая попытка звонка или визита — и эта папка немедленно уходит в прокуратуру.

Я придвинул к нему ручку.
— Выбирай. Свобода прямо сейчас — гол как сокол, но живой. Либо восемь лет баланды. У тебя минута.

В кабинете воцарилась мертвая тишина. Я видел, как на лбу Федора выступила испарина. Его пальцы, заросшие жестким волосом, судорожно дергались. Он смотрел на бумаги как на раскаленные угли.
Его мир рухнул. Власть, которую он черпал в кулаках и страхе жены, испарилась. Он понял, что Степаныч не придет, Жанна не откроет дверь, а мужики из гаражей не подадут руки. Он остался один на один с силой, которую нельзя переорать или ударить сковородой.

— А как же я? — пролепетал он. — Куда мне? Без дома, без денег...
— У тебя есть «десятка». Можешь спать в ней. Можешь ехать к своей Жанне. Мне плевать, Васильев. Моё терпение на исходе.

Федор медленно потянулся к ручке. Его рука дрожала так сильно, что он едва смог обхватить пластиковый корпус. Скрип пера по бумаге в тишине кабинета казался скрежетом пилы по кости.
Он подписывал лист за листом. Развод. Дарственная. . Отказ от претензий.

Когда последняя подпись была поставлена, в кабинет вошел Васильич. Он молча забрал документы, проверил наличие всех печатей и кивнул мне.
— Всё в порядке, Дмитрий Андреевич. Юрист заверит в течение часа.

Я встал. Федор продолжал сидеть, глядя в одну точку. Он выглядел как сдутый воздушный шарик — жалкий, сморщенный и пустой.
— Пошел вон, Васильев, — сказал я, не скрывая презрения. — У тебя ровно час, чтобы забрать свои носильные вещи из дома. Мои люди проводят тебя. Через шестьдесят минут замки в доме будут сменены. Если я увижу тебя на территории агрокомплекса после этого времени — пеняй на себя.