Развод. Агроном с секретом.

Глава 26

Свежий ветер, пришедший на смену ночной грозе, пах мокрой пылью и горькой полынью. Я стояла, прислонившись к капоту белого кроссовера — моей новой служебной машины, которая пахла внутри стерильной чистотой и дорогим пластиком. Это была иномарка, высокая, мощная, и на фоне раскисшей деревенской дороги она выглядела так же нелепо, как и я сама в своём новом синем пальто.

Я смотрела на знакомую улицу Заречья. Вон там, через три дома, магазин, где я еще неделю назад судорожно пересчитывала копейки на хлеб, стараясь не встречаться взглядом с соседками. Вон там — забор бабы Нюры, которая наверняка сейчас прилипла к окну, разглядывая «предавшую мужа Ленку».

Мир вокруг остался прежним: те же глубокие колеи на грунтовке, те же покосившиеся сараи, те же серые тучи, задевающие верхушки тополей. Но я чувствовала себя фантомом. Словно я умерла в ту ночь, когда Дмитрий вынес дверь нашего дома, и теперь вернулась сюда призраком из какой-то другой, более чистой и честной реальности.

В сумочке приятно давила ключица от квартиры в «Отражении» и увесистый смартфон — мои новые атрибуты власти над собственной жизнью. Но настоящая власть была не в вещах. Она была в позвоночнике, который наконец-то перестал сгибаться при каждом резком звуке.

Дверь управления колхоза с натужным скрипом распахнулась. Звук удара дерева о камень заставил меня лишь слегка повернуть голову.

Из здания вышел Федор.

Я видела его тысячи раз. Я знала каждую складку на его лице, каждый жест, каждую интонацию его недовольного сопения. Но сейчас, глядя на него с расстояния десяти метров, я впервые увидела его... со стороны.

Он казался странно маленьким. Будто усохшим. Кожаная куртка, которой он так гордился и которую считал символом своей «бригадирской» крутости, теперь выглядела потертой, с облезшим воротником и пятнами на рукавах. Его походка — когда-то тяжелая, властная — стала сутулой и неуверенной. Он шел, втянув голову в плечи, баюкая правую руку и стараясь не двигать челюстью. Багровый отек на лице от удара Дмитрия уже начал цвести желто-зелеными разводами, делая его лицо похожим на подгнивший овощ.

Внутри меня что-то щелкнуло. Я ждала, что сейчас по венам разольется привычный холодный ужас, что ладони станут влажными, а голос застрянет в горле. Но ничего не произошло.
Вместо страха пришло равнодушие. Глухое, бескрайнее, как осеннее поле после уборки урожая. Я смотрела на него и не чувствовала даже ненависти. Только легкое недоумение: как я могла позволить этому человеку распоряжаться моей судьбой целых пятнадцать лет?

Федор шел к своей «десятке», припаркованной неподалеку, но, заметив меня и мою белую машину, замер. Его глаза — мутные, налитые нездоровой краснотой — впились в моё лицо. Он колебался секунду, а потом всё же сменил траекторию.

Он подошел, но остановился в трех шагах. Ближе не рискнул — у входа в управление застыли двое парней из службы безопасности Дмитрия.

— Ну что, празднуешь? — прохрипел он. Голос его был сорван, слова давались ему с трудом из-за поврежденной челюсти. — Разорила мужика... По миру пустила... Детей по чужим углам потащила, подстилка городская...

Я посмотрела на его дрожащие губы. На капельку пота, скатившуюся по виску, несмотря на прохладу.
— Ты сам себя разорил, Федя, — сказала я ровно. Мой собственный голос показался мне чужим — глубоким и спокойным. — Ты начал это делать в тот день, когда решил, что я — твоя собственность. А закончил, когда украл деньги, отложенные на куртку сыну.

— Молчи! — он попытался выкрикнуть это, но лишь жалко закашлялся. — Думаешь, королевой стала? В пальто нарядилась, тачку под зад получила? Да ты как была никем, так и осталась. Поиграет он с тобой, посмотрит на твои растяжки, на рожи твоих выродков и вышвырнет! Кому ты нужна, старая, с тремя прицепами? Ты ж пустая внутри, Ленка! Без меня ты — ноль!

Он брызгал слюной, его лицо исказилось от бессильной, ядовитой злобы. Он пытался нащупать мои старые болевые точки, пытался снова заставить меня почувствовать себя виноватой за то, что я существую. За то, что я мать. За то, что я женщина.

Я смотрела на него и видела не мужа. Я видела сломанный механизм. Старый, ржавый станок, который больше не может производить ничего, кроме шума и грязи.
Мне стало его жаль. По-настоящему. Как бывает жаль бездомную собаку, которая лает на проезжающий поезд, не понимая, что поезду всё равно.

— Мне тридцать пять, Федор, — произнесла я, чуть склонив голову набок. — Я молода, я профессионал, и я наконец-то свободна. А ты... ты остаешься здесь. В этих руинах. С этой соляркой, которой ты пропах до костей. И знаешь, что самое страшное? Тебе даже Жанна больше не позвонит. Потому что без папки в руках и власти над «смирной Ленкой» ты ей не интересен.

Его лицо пошло пятнами. Он замахнулся левой рукой — привычный жест, инстинкт агрессора, — но тут же замер.

Тяжелая дверь управления снова открылась. На крыльцо вышел Дмитрий.
Он не бежал. Он не кричал. Он просто спускался по ступеням, застегивая пуговицу на пиджаке, но воздух вокруг него словно уплотнился.

Дмитрий оказался рядом со мной мгновенно. Он не стал вступать в дискуссию с Федором. Он просто встал между нами — монолитная стена из дорогой шерсти, уверенности и силы. Я почувствовала запах его парфюма, и этот запах окончательно вытеснил вонь, исходящую от Васильева.

— Васильев, — голос Дмитрия был тихим, но от этого ледяного тона Федор невольно отступил на полшага. — Я, кажется, ясно выразился в кабинете. Пятьсот метров. Это дистанция, на которой ты должен находиться от Елены Викторовны.

— Да я... я просто... — Федор начал пятиться, озираясь на охранников, которые медленно начали движение в нашу сторону.

— Еще одно слово, еще один взгляд в её сторону — и я аннулирую наше соглашение, — продолжал Дмитрий, глядя на Федора как на досадное насекомое. — Ты хочешь в СИЗО прямо с этой площади? У Васильича руки чешутся оформить тебя по всей строгости за сопротивление при задержании. Уйти хочешь? Беги. Пока я не передумал.