Развод. Агроном с секретом.

Глава 27

Субботнее солнце не врывалось в комнату бесцеремонно, как это бывало в Заречье, где оно слепило сквозь щели в старых ставнях, напоминая о невычищенном хлеве. Здесь, на седьмом этаже «Отражения», оно деликатно просачивалось сквозь полупрозрачный тюль, рисуя на паркете длинные золотистые полосы.

Я проснулась сама, без дребезжания будильника и без страха услышать тяжелые шаги Федора в коридоре. Тишина в квартире была удивительной — не вакуумной, а живой. Слышно было, как за стеной Аня и Маша о чем-то шепчутся, и как Пашка возится со своим новым конструктором.

Я села на кровати, потирая лицо. Разбитая губа почти зажила, оставив лишь легкую корочку, которую я старательно не трогала. Пятна на запястьях из багровых стали желтоватыми. Время лечило кожу, но внутри меня всё еще жил часовой, который каждые пять минут совершал обход и спрашивал: «Всё ли спокойно? Неужели это правда?».

Я прошла на кухню. Она встретила меня блеском хрома и камня. Я коснулась сенсорной панели чайника — тихий писк, и вода начала закипать. Никаких дров, никакого угарного газа, никакой копоти.

— Доброе утро, мам! — Аня заглянула на кухню.
Она была в новых домашних леггинсах и футболке. Волосы аккуратно расчесаны. В городе она словно расправилась, как примятая трава после дождя. Исчезла та защитная сутулость, которой она закрывалась от отца.
— Доброе, Анют. Что на завтрак? Будем делать блины?
— Дядя Дима сказал, что заедет в десять, — Аня хитро прищурилась. — Сказал, чтобы мы не наедались, потому что в парке самая вкусная сахарная вата.

Я замерла с чашкой в руках. Сахарная вата. В последний раз я ела её в институте, когда мы с Федором еще верили, что вся жизнь — это один большой праздник.

Дмитрий приехал ровно в десять. Когда он вошел, квартира словно наполнилась новым электричеством. На нем были простые темно-синие джинсы и кашемировый джемпер цвета графита. Он не выглядел как босс холдинга — скорее как человек, который решил провести лучший выходной в своей жизни.

— Все готовы? — он подмигнул Пашке, который уже стоял в прихожей в своей новой синей куртке.
— Готовы! — хором отозвались дети.

Я накинула светлое пальто, купленное на прошлой неделе. Посмотрела в зеркало. Макияж — совсем немного, чтобы скрыть следы усталости. Волосы, подстриженные Марком, лежали идеально.
«Кто ты?» — спросила я свое отражение.
«Я — Елена», — ответило оно мне. Без фамилии мужа. Без груза прошлого.

Городской парк развлечений встретил нас шумом, музыкой и запахом карамели. После тишины Заречья этот хаос должен был меня напугать, но, когда Дмитрий взял меня под руку, ведя сквозь толпу, я почувствовала только покой. Его плечо было надежным, его походка — уверенной.

— Мама, смотри! Колесо! — Пашка тыкал пальцем в небо, где медленно вращалась огромная белая конструкция.

Мы катались на каруселях, стреляли в тире (Дмитрий выбил Пашке огромного медведя, а девочкам — по сертификату в какой-то модный книжный). Я видела, как мои дети смеются. По-настоящему. Без оглядки на то, не слишком ли громко они это делают.

К обеду Пашка начал сдавать позиции. Его маленькие ножки заплетались, он то и дело тер глаза.
— Всё, механик, топливо кончилось? — Дмитрий легко, одним движением подхватил четырехлетнего сына и посадил себе на плечи.
— Я сам… — слабо пискнул Пашка, но тут же крепко вцепился в волосы Дмитрия.
— Сиди уже, «сам», — рассмеялся Дима. — Держись крепче, мы сейчас пойдем за ватой.

Я шла чуть позади и смотрела на них. В горле встал комок.
Я вспомнила, как Пашка в два года просился на ручки к Федору. Федор тогда сидел с пивом.
«Ноги есть? Топай сам. Обузу вырастила, Ленка, нытика», — бросил он тогда, даже не повернув головы.
Пашка тогда сел в пыль и просто замолчал. Он перестал проситься на руки к отцу навсегда.

А сейчас этот чужой мужчина, у которого за спиной миллионные контракты и тысячи подчиненных, нес моего сына на плечах так естественно, словно делал это всю жизнь.

Я поправила темные очки, чтобы скрыть влажные глаза.
«Господи, неужели так бывает?» — билось в голове. Неужели сила может быть такой — тихой, оберегающей, не требующей ничего взамен?

Домой мы вернулись, когда город уже начал зажигать фонари. Дети были «передозированы» счастьем. Пашка уснул еще в машине, Маша и Аня, едва переступив порог, разошлись по комнатам и затихли.

Я зашла в детскую, чтобы поправить одеяло у сына. Он спал, прижимая к себе медведя. В комнате стоял мягкий полумрак.
— Мам… — Аня позвала меня шепотом из своей кровати.
Я подошла к ней, присела на край.
— Да, родная?
— Он ведь не уйдет? — Аня смотрела на меня очень серьезно. — Дядя Дима. Он настоящий, да? Не как в тех фильмах, которые ты смотрела?
Я погладила её по руке.
— Он настоящий, Аня. Я тоже это чувствую.
— Не бойся, мам, — она вдруг улыбнулась. — Он тебя любит. Я видела, как он смотрел на тебя, когда ты на карусели кружилась. Спи.

Я вышла в гостиную. Дмитрий стоял у окна, глядя на россыпь огней внизу. Свет в комнате я не включала, только подсветка над кухонной зоной давала мягкий, интимный отблеск.

— Чай? Или что-нибудь покрепче? — спросила я, подходя к стойке.
— Вина, если ты не против, — он обернулся. — Там в холодильнике была бутылка «Шабли».

Я достала бокалы. Руки почему-то начали дрожать, хотя за весь день я не чувствовала ни капли неловкости. Сейчас, когда мы остались вдвоем в этой тишине, пространство между нами словно сжалось, наэлектризовалось.

Мы сели на диван — не вплотную, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела.
— Спасибо за сегодня, Дима. Это был… лучший день за очень много лет.
— Это был просто нормальный выходной, Лена, — он пригубил вино. — Привыкай. Теперь таких дней будет много.

Он замолчал, а потом поставил бокал на столик и повернулся ко мне всем корпусом.
— Давай поговорим о деле. Твой адвокат прислал черновик искового. Федор подписал все бумаги в управлении, но нам нужно закрепить это в суде. Недвижимость в Заречье переходит детям. Машину я оставлю ему — пусть подавится своим хламом, тебе мы купим нормальный семейный автомобиль.