Развод. Агроном с секретом.

Глава 28(Дмитрий)

(от лица Дмитрия)

Вкус вина и полынной горечи её губ всё ещё обжигал моё небо. Я поднялся к себе, но даже не подумал включить свет. Квартира встретила меня стерильной тишиной и запахом дорогого мужского парфюма, который за неделю моего отсутствия успел выветриться, оставив после себя лишь холодную пустоту.

Я вышел на балкон. Ночной город расстилался внизу, как микросхема, залитая неоновым светом. Тысячи огней, тысячи чужих жизней, и среди них одна — на этаж ниже — теперь стала моей единственной точкой опоры.

Мои ладони до сих пор помнили её руки. Шершавые, сильные, знающие вкус настоящей работы. Я поднес пальцы к лицу и закрыл глаза. Всё ещё чувствовал едва уловимый запах роз и её кожи — чистой, отмытой от деревенской пыли, но сохранившей тот первобытный аромат жизни, которого мне так не хватало в Москве.

Я понимал, что этот поцелуй изменил всё. Я больше не был просто «спасателем» или «агрономом с секретом». Я стал охотником, который наконец-то нашел то, что искал всю жизнь, и теперь не выпустит добычу из рук. И дело было не только в ней. Её дети — Аня с её колючим взглядом взрослого человека, тихая Маша, маленький Пашка, который сегодня так доверчиво уснул на моих плечах… Они вошли в моё пространство без стука, заполнив собой те пустоты в моей душе, о которых я предпочитал не знать.

Моё уединение прервал резкий, требовательный виброзвонок смартфона, оставленного на журнальном столике. В темноте гостиной экран вспыхнул, как сигнальная ракета.

Я подошел и посмотрел на дисплей.
«Мама».

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как внутри возводится стальная стена. Софья Сафронова никогда не звонила просто так, чтобы узнать о погоде или моём здоровье. Если она набрала мой номер в одиннадцать ночи, значит, её осведомители из службы безопасности отца уже доложили о каждом моем шаге в Заречье.

Я принял вызов и приложил трубку к уху, продолжая смотреть на город.

— Слушаю, мам.
— Дима, — голос Софьи был похож на холодный шелк. В нём не было крика, только безупречная, отточенная десятилетиями интонация светской львицы, привыкшей, что мир вращается вокруг её идеальной укладки. — Мне сказали, ты вернулся в город. Почему я узнаю об этом от охраны, а не от собственного сына?

— Я занят, мам. У холдинга сложный этап поглощения активов. Ты же знаешь, я не люблю пустых разговоров, пока сделка не закрыта.
— Ах, поглощение... — в её голосе послышалась тонкая, едва уловимая усмешка. — А мне доложили, что ты поглощен не только активами, но и какой-то… как бы это помягче выразиться… специфической благотворительностью.

Я почувствовал, как скулы свело от напряжения.
— Говори прямо. У нас не светский раут.

— Хорошо. Поговорим прямо, — тон Софьи мгновенно стал ледяным. — Мне сообщили, что ты вывез из этой дыры, где ты решил поиграть в крестьянина, женщину. С тремя детьми. И не просто вывез, а поселил её в «Отражении». В служебную квартиру фонда управления. Дима, ты в своем ума? Ты понимаешь, как это выглядит в глазах наших партнеров? В Москве уже шепчутся, что наследник империи Сафроновых подобрал деревенскую бабу с прицепом.

Слово «прицеп» ударило меня по нервам, как оголенный провод.
— Эту женщину зовут Елена Викторовна. Она — ведущий технолог агрокомплекса и мой ключевой сотрудник.
— Дима, не держи меня за дуру, — перебила она. — Технологов не целуют на прощание в холле элитного ЖК. И технологам не покупают гардероб из новой коллекции за счет представительских расходов. Я навела справки. Она — жена какого-то местного вышибалы, замешанного в уголовщине. Ты тащишь в наш мир грязь, которую мы годами вычищали. Отец в бешенстве. Он надеялся, что этот год в провинции тебя остудит, а ты… ты связался с аферисткой.

Я подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло.
— Мама, слушай меня очень внимательно. Елена — лучшее, что случилось со мной за последние тридцать лет. Она в сто раз чище, умнее и сильнее всех тех кукол, которых ты мне подсовывала в Москве. Она не аферистка. Она — женщина, которую жизнь пыталась сломать, но не смогла. А её дети… — я сделал паузу, чеканя каждое слово. — Если я еще раз услышу от тебя слово «прицеп» или «баба с прошлым», я закрою для тебя вход в мой дом. И в мои дела тоже.

— Ты угрожаешь мне из-за неё? — в голосе матери послышалась настоящая паника. Она впервые почувствовала, что её контроль над единственным сыном дал трещину.
— Я констатирую факт. Я больше не тот мальчик, которого можно напугать лишением наследства или светским скандалом. Я сам строю этот холдинг. И я сам выбираю, кто будет стоять рядом со мной. Елена и её дети — теперь моя семья. И я советую тебе и отцу начать привыкать к этой мысли прямо сейчас. Чтобы потом не было мучительно больно за испорченные отношения.

— Дима, одумайся… — начала она, но я не стал слушать.
— Спокойной ночи, мама.

Я нажал отбой и с силой бросил телефон на диван. В груди всё ещё кипело, но это была правильная, очищающая злость. Я знал, что они не отступятся. Софья Сафронова умеет ждать и умеет наносить удары в спину. Значит, мне нужно действовать на опережение.

Я подошел к рабочему столу, открыл ноутбук. В базе данных холдинга хранилась копия личного дела Елены — её диплом, её трудовая книжка с десятилетним пробелом. Там была фотография, сделанная еще в институте.
Совсем молоденькая. Смешливая. С веснушками на носу и таким светом в глазах, от которого можно было зажигать свечи.
Федор Васильев сделал всё, чтобы потушить этот свет. Он методично, год за годом, превращал эту сияющую девочку в «Ленку-терпилу».

Я сжал кулаки так, что костяшки снова заныли.
Я вспомнил её шрамы. Не только те, что на запястьях, а те, что она прячет глубоко под кожей. Шрамы от его слов, которые резали больнее ножа. Шрамы от его пренебрежения, которое вымораживало в ней всё женское.

Он пытался вытравить из неё саму жизнь, превратить её в безмолвную функцию, в тень на кухне. И почти преуспел. Но он не учел одного: настоящая порода не исчезает под слоем грязи. Она просто ждет того, кто не побоится испачкать руки, чтобы достать её на свет.