Развод. Агроном с секретом.

Глава 32(Федор)

(от лица Федора)

Сырой холод забирался под рёбра, выметая из тела остатки вчерашнего хмельного тепла. Я открыл глаза и тут же зажмурился от резкой боли в висках. Потолок времянки Кольки-тракториста, обитый потемневшей от сырости фанерой, казался крышкой гроба. Пахло здесь тошнотворно: застарелой махоркой, грязными носками и чем-то кислым — то ли немытой посудой, то ли самой моей нынешней жизнью.

— Твою мать… — прохрипел я, пытаясь сесть на узком топчане.

Тело затекло, суставы выкручивало. Я пошарил рукой по полу в поисках бутылки. Наткнулся на пустую «чекушку», раздраженно отшвырнул её в угол. Пусто. В карманах — тоже шаром покати. Пятнадцать лет я был здесь хозяином, бригадиром, мужиком, перед которым шапки ломали. А теперь я приживалка у соседа, которому раньше и руки-то не подал бы без повода.

Я с трудом натянул ботинки. Один шнурок лопнул, пришлось завязывать узлом, ругаясь сквозь зубы. Моя кожанка, когда-то символ власти, теперь выглядела как облезлая шкура побитого пса.

На улице стоял конец октября. Земля, прихваченная первым настоящим заморозком, хрустела под ногами, как битое стекло. Ветер, колючий и злой, швырял в лицо пригоршни ледяной крупы. Я поднял воротник и побрёл в сторону центра, надеясь перехватить у кого-нибудь из мужиков сотню-другую «до получки». Хотя какая теперь получка? Из холдинга меня выперли с такой волчьей статьёй, что теперь даже пастухом в соседний район не возьмут.

Возле сельского клуба, как назло, было оживление. Я притормозил у забора, прячась за кустами облетевшей сирени.

К крыльцу, мягко шурша шинами по гравию, подкатил знакомый кортеж. Черный «Паджеро» и белая иномарка. Те самые машины, которые я ненавидел каждой клеткой своего тела.

Дверь белой машины открылась. Из неё вышла она.

Я замер, забыв, как дышать. Это была Ленка. Но это была не моя Ленка. Та, старая, носила застиранные платки и бесформенные кофты, от которых пахло навозом и кислым молоком. Эта женщина в длинном пальто цвета ночного неба выглядела так, будто сошла с экрана телевизора. Волосы уложены, спина прямая, походка лёгкая, уверенная. Она что-то весело говорила Пашке, поправляя ему капюшон новой синей куртки.

Из черного джипа вышел Сафронов. Он подошел к ней, по-хозяйски обнял за талию, и я увидел, как на солнце — тусклом, октябрьском — вспыхнул холодный огонь на её пальце. Голубой камень. Бриллиант.

У меня внутри всё перевернулось. Ярость, жгучая и бессильная, затопила горло.
Мои дети… Пашка, мой наследник, вис на руке этого городского мажора, что-то восторженно вопя. Аня и Маша, нарядные, чистые, смеялись, глядя на них. Они льнули к нему, как к родному. Они прошли мимо забора, за которым я прятался, даже не повернув головы. Для них я больше не существовал. Я был тенью, мусором, который вымели из их чистого, нового дома.

— Ленка! — хотел крикнуть я, рвануться к калитке, но не смог.

Путь мне преградила массивная фигура в темной куртке. Васильич. Начальник безопасности этого выскочки. Он не вынимал рук из карманов, не угрожал. Просто смотрел на меня своими бесцветными глазами, как на насекомое, которое вот-вот раздавят подошвой.

— Васильев, ты условия помнишь? — голос его был тихим, но от него мороз пошел по коже. — Пятьсот метров. Еще один шаг — и поедешь в район. Там тебя уже заждались по делу о солярке. Сафронов человек слова, не доводи его до греха.

Я отступил. Спиной почувствовал холодные прутья забора.
— Это мои дети! — прохрипел я, пытаясь сохранить остатки достоинства.
— Твоими они были, когда ты их кормил, а не об стену швырял, — отрезал Васильич. — Проваливай, Федя. Не позорься.

Я развернулся и почти побежал прочь. Слышал за спиной смех мужиков, стоявших у магазина. Серега-тракторист, мой бывший подчиненный, демонстративно отвернулся, когда я проходил мимо. Степаныч, участковый, кум мой бывший, проехал на своем «Уазике», даже не притормозив.

Я остался один. В этой деревне, где каждый куст знал моё имя, я стал прокаженным.

«Ничего, — думал я, кусая губы до крови. — Жанка. Жанка меня не бросит. Она-то знает, какой я на самом деле. Ей плевать на Сафронова».

Денег на бензин в «десятке» не было — бак был сух, как мои надежды. Я вышел на трассу. Поймал попутную фуру. Водитель, хмурый мужик, пустил в кабину только после того, как я пообещал отдать последние сигареты.

Райцентр встретил меня шумом и запахом выхлопных газов. Я дошел до алкомаркета, где работала Жанна. Сердце колотилось. Я представлял, как она выйдет, обнимет меня, скажет: «Ну что ты, Феденька, прорвемся».

Я зашел с черного хода. В подсобке было накурено. Жанна стояла у открытой двери, прислонившись к косяку, и курила тонкую сигарету. На ней была та самая форменная жилетка, которая так возбуждала меня раньше.

— Жаннусь… — позвал я тихо.

Она вздрогнула, обернулась. Её лицо, густо накрашенное, мгновенно исказилось брезгливой гримасой.
— Васильев? Ты как сюда попал? Опять через забор перелез?

Я шагнул к ней, протягивая руки.
— Жанна, плохо мне. Ленка всё забрала… Юристы её… В доме замки сменили. Пожить мне надо где-то пару дней, пока я дела обкашляю. Ты же говорила, что любишь…

Жанна рассмеялась. Громко, обидно, запрокидывая голову.
— Любила? Федя, ты серьезно? Я любила твои подарки и то, что ты был «большим человеком» в своем колхозе. А сейчас ты кто? Глянь на себя!

Она подошла ближе, и я почувствовал запах её духов — тех самых, за три тысячи, на которые я обнес собственного сына. Теперь этот запах казался мне вонью тухлых фруктов.
— От тебя несет за версту перегаром и безнадегой. Ты — неудачник, Васильев. Самый натуральный лузер. Ты просрал золотую бабу, которая на тебя молилась пятнадцать лет. Просрал детей, которые тебя боялись. И работу свою просрал.

Она ткнула мне пальцем с длинным красным ногтем прямо в грудь.
— Ты думал, я с тобой в шалаше жить буду? Мне двадцать четыре года! У меня жизнь только начинается. У меня вон, — она кивнула на парковку, где стояла белая «Мазда», — нормальный кавалер появился. Не стареющий колхозник с подбитым глазом, а парень с перспективами.