Развод. Агроном с секретом.

Глава 34 (Аня)

(от лица Ани)

Я смотрела на своё отражение в панорамном окне ресторана и не узнавала девчонку, которая пялилась на меня в ответ. Темно-синее платье из плотного шелка, аккуратные лодочки на небольшом каблуке и... спокойный взгляд. Год назад я не умела так смотреть. Год назад я умела только сканировать пространство на наличие опасности.

За стеклом бушевала декабрьская метель, швыряя пригоршни колючего снега в прозрачную стену. А здесь, внутри, пахло живыми цветами, хвоей и какими-то очень дорогими духами. Музыка играла тихо, не перекрывая звон хрусталя и приглушенный смех гостей.

Я перевела взгляд на маму. Она сидела за главным столом, и я в сотый раз за этот вечер поймала себя на мысли, что она светится. Не от украшений — хотя голубой бриллиант на её пальце сиял ярче всех светильников, — а изнутри. Дима сделал невозможное. Он не просто вывез нас из Заречья. Он вытащил маму из той глубокой, темной ямы, в которую её планомерно закапывал «тот человек».

Я намеренно не называла его отцом даже про себя. Слово «папа» в моей памяти было вымазано грязью, пахло перегаром и отзывалось фантомной болью в затылке.

— Скучаешь, эксперт? — низкий, вибрирующий голос заставил меня улыбнуться прежде, чем я обернулась.

Дима подошел бесшумно. В черном смокинге, с идеально повязанной бабочкой, он выглядел как человек, который владеет этим городом. Но для меня он был тем самым парнем, который год назад в грязной футболке чинил Пашке велосипед.

— Наблюдаю, — ответила я, поправляя выбившуюся прядь. — У тебя гости какие-то... слишком нарядные. Боюсь, Пашка кого-нибудь из них собьет своим «медведем».
Дима негромко рассмеялся, вставая рядом и глядя туда же, куда и я — на танцпол, где мой пятилетний брат пытался научить огромного плюшевого медведя вальсу.

— Пусть сбивает. Страховка покроет их помятые амбиции, — он на мгновение положил руку мне на плечо. — Как голова? Не болит?
— Дима, прошел год, — я шутливо закатила глаза. — Сотрясение давно прошло.
— Я просто проверяю, — он стал серьезным. — Ты помнишь, что завтра мы едем смотреть тот лабораторный корпус? Ты хотела проверить их оборудование для почвенного анализа.

Я кивнула. Он помнил. Он всегда помнил о моих планах, о моих интересах, о моих тестах в лицее. За этот год он ни разу не отмахнулся от меня, не сказал «не до тебя». Он выстроил вокруг нас крепость, в которой каждый из нас был важен.

В центре зала замигал свет — знак того, что пора переходить к поздравлениям. Ведущий пригласил к микрофону самых близких.

Тетя Валя, приехавшая из деревни в новом нарядном платье, долго плакала в микрофон, называя маму «своей девочкой» и желая Диме «терпения с этой оторвой». Гости смеялись. Мама вытирала слезы счастья.

Потом была моя очередь.
Я вышла на середину зала, чувствуя на себе сотни взглядов. Мама смотрела на меня с тревогой — она знала, как тяжело мне даются публичные выступления.

Я взяла микрофон. Холодный металл обжег ладонь.
— Я не умею говорить красиво, как тетя Валя, — начала я, и мой голос, на удивление, прозвучал четко. — И я не буду желать вам «счастья и здоровья», потому что Дима и так обеспечил нам это в избытке за этот год.

Я сделала паузу, глядя на свои руки.
— Раньше я думала, что семья — это место, где нужно быть тихим. Где нужно уметь вовремя спрятаться и не задавать вопросов. Я думала, что мужчина в доме — это стихия, которую нужно переждать, как грозу в поле.

В зале стало очень тихо. Мама за столом замерла, её рука невольно сжала ладонь Димы.

— Но этот год показал мне другое. — Я подняла глаза на Дмитрия. — Семья — это когда ты спишь и не прислушиваешься к скрипу половиц в коридоре. Это когда тебе помогают с проектом по биологии, потому что это важно для тебя, а не потому, что так надо. Это когда пятилетний мальчик перестает плакать при звуке открывающейся двери.

Я сглотнула комок, ставший поперек горла.
— Дима, ты как-то спросил маму, почему она прячется за забором. Так вот, за этим забором прятались и мы. Спасибо тебе за то, что ты этот забор снес. И за то, что научил нас снова дышать.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри обрывается последняя нить, связывавшая меня с Заречьем.
— Я долго думала, как тебя называть. «Дядя Дима» — это уже как-то несерьезно для главного технолога и его семьи. Но сегодня я поняла. Человек, который защищает, который любит и который всегда рядом — это и есть настоящий отец. Спасибо тебе... папа.

Я опустила микрофон.
Зал утонул в оглушительной тишине. Я видела, как мама закрыла лицо руками, плечи её затряслись. Тетя Валя в голос зарыдала на заднем ряду.

Но я смотрела только на него.
Дмитрий Сафронов, человек, который ворочал миллионами и никогда не терял самообладания, сидел неподвижно. Его лицо словно окаменело. А потом я увидела это.

Его скула нервно дернулась. Он быстро, почти судорожно моргнул, но тяжелая, блестящая слеза всё же сорвалась с его ресниц и медленно покатилась по щеке, исчезая в воротнике белоснежной рубашки.

Он резко встал. Стул с сухим стуком отодвинулся. Дима в три шага преодолел расстояние между нами. Он не сказал ни слова — просто обхватил меня своими огромными, надежными руками и прижал к себе.

Я уткнулась носом в его плечо. Пахло кедром, дождем и... уверенностью.
— Спасибо, дочка, — прошептал он мне прямо в волосы. Его голос дрожал, и я почувствовала, как по моей спине прошла ответная дрожь.

В этот момент к нам подлетел Пашка, вклиниваясь между нашими ногами, а следом подошли мама и Маша. Мы стояли впятером посреди этого сияющего зала, и я впервые в жизни поняла смысл слова «монолит».

Нас больше нельзя было разделить. Нас нельзя было обидеть. Мы были Сафроновы.

Я посмотрела на своё отражение в окне еще раз. Метель на улице продолжала бесноваться, но мне было всё равно. Моя личная гроза закончилась навсегда.

— Ну всё, — Дима отстранился, вытирая лицо ладонью и снова становясь тем самым уверенным бизнесменом, но глаза его всё еще светились. — Теперь мы точно съедим этот торт. Все вместе.