Развод. Анатомия свободы

Глава 1

Когда мне говорили «дорогу молодым», я и представить не могла, что однажды эта дорога приведет прямиком в спальню моего мужа.

День обещал быть насыщенным и закончиться на великолепной ноте.

Время близилось к обеду, и от третьей чашки кофе уже начинало мутить — глухая, тянущая изжога, знакомая каждому врачу, который забывает поесть между пациентами.

Еды я сегодня с собой не захватила, а в буфете этот ужасный кофе и сомнительные круассаны, от которых только тяжесть.

Я посмотрела на часы. Повезло: сегодня короткий день, прием только до обеда. А вечером — мероприятие, ради которого стоит потерпеть и голод, и эту дурацкую усталость. Юбилей моего любимого мужа.

Сорок пять лет Ринату. Дата солидная. Нужно было еще успеть навести красоту: укладка, макияж, то темно-синее платье, что я купила на прошлой неделе в бутике на Невском, оно так шло к моим глазам и скрывало всё, что после вторых родов уже не скроешь простой диетой.

Я поправила халат, одернула его, будто он мог разгладить не только ткань, но и мысли. Последняя пациентка, и бегом готовиться!

В дверь постучали. Не вежливо, как обычно, а резко.

Не успела я крикнуть:

— Войдите.

Дверь распахнулась и в кабинет ввалились — другого слова и не подберешь!

Впереди — женщина моего возраста, холеная, с дорогой сумкой через плечо и таким выражением лица, будто она сейчас начнет не просто ругаться, а выдирать плитку из пола зубами и бить ею стёкла. Глаза горят праведным гневом, ноздри раздуваются. За ней, втянув голову в плечи, вплыла девчонка. Лет двадцать, может, чуть больше.

Испуганная? Нет. Не просто испуганная. Затравленная. Как зверек, который попал в капкан и знает, что сейчас будет больно, но выть нельзя — ещё больнее сделают.

— Вот, полюбуйтесь! — женщина ткнула пальцем в девушку так, словно представляла не живое существо, а бракованный товар на витрине. — На эту шаболду малолетнюю! Принесла в подоле! А я-то думаю, чего это она у меня такая задумчивая ходит, таблетки какие-то сосет, нос воротит от еды! Думала, анорексия, мать твою! В клинику хотела вести, к платному психологу! А она вон что! — голос женщины сорвался на визг. — Нагуляла! Живот уже торчит, видите вы?

— Мам, ну хватит... — пискнула девчонка, но в ее голосе проскользнуло что-то похожее на раздражение. Не только страх, но и злость. Глухая, запоздалая.

— А тебя дома я вообще прибью! — рявкнула мать, оборачиваясь к ней. — Молчи у меня, пока я тут разбираюсь! Шлёндра! Позор на мою голову! Отца в гроб вгонишь!

— Папа сам пьет и не просыхает, — неожиданно огрызнулась девчонка, и в ее глазах мелькнуло что-то опасное. — И вообще, ты сама говорила, что ты меня в восемнадцать родила, так что не надо тут про позор!

— Цыц! — мать замахнулась, и девчонка дернулась, прикрывая голову локтем. Жест отработанный, привычный до автоматизма. У меня внутри все перевернулось.

Я тяжело вздохнула и поднялась с кресла.

В нашей профессии с чем только не сталкиваешься — и с людской радостью, и с людским горем. С женщинами, которые молятся на живот, потому что много лет не могли забеременеть. И с теми, кто приходит сюда, как на эшафот, потому что живот — это катастрофа.

К сожалению, далеко не все дети появляются на свет в любви и принятии. Хотя, если бы не случайные залеты… человечество давно бы уже вымерло.

Мысль циничная, но за двадцать лет практики я научилась так шутить про себя, чтобы не сойти с ума и не реветь ночами в подушку после сложных случаев.

— Здравствуйте, — сказала я максимально спокойно. — Проходите, присядьте пока здесь. А вы раздевайтесь. Ложитесь на кушетку, — это уже девчонке, которая все еще стояла столбом.

Мать не замолкала ни на секунду. Она расхаживала по кабинету, цокая каблуками по плитке, задевала сумкой стул, шарила глазами по моим дипломам на стене, будто оценивала, достойна ли я вообще смотреть на ее дочь.

— Вы посмотрите на нее! Лежит! Разлеглась! Совести нет? Также перед ним лежала? Понравилось поди? — шипела она, пока я выдавливала гель.

Та лежала, вцепившись руками в край кушетки, костяшки побелели. Руки тряслись так, что она едва смогла задрать кофту, и я помогла ей сама, аккуратно отводя край тонкого свитера.

— Дышите ровно, — сказала я. — Расслабьте живот.

— Легко сказать «расслабьте», когда тебя сейчас мать убьет, — буркнула девчонка, глядя в потолок. И в голосе — ни грамма благодарности. Только злость. На всех.

— Вы мешаете работать, — повысила я голос, обращаясь к матери. — Сядьте, пожалуйста, в кресло. И помолчите. Иначе я не смогу провести диагностику.

Мать фыркнула, но села. Скрестила руки на груди, закинула ногу на ногу. Замолчала, но ненадолго.

Я водила датчиком по напряженному животу девчонки, вглядываясь в монитор. Черно-белое мельтешение, привычное до автоматизма. Матка, плодное яйцо... Да, вот оно. Уже не просто точка, уже маленький человечек. Сердечко бьется — быстро-быстро, пулеметной дробью. Я смотрела на экран и думала о том, что эта кроха сейчас даже не подозревает, в какой ад она врывается.

— Три месяца, — сказала я ровно. — Одиннадцать-двенадцать недель. Если точнее, то одиннадцать с половиной.

Мать подскочила, будто под ней кресло взорвалось.

— Три месяца?! — заорала она. — Ты совсем умом тронулась?! Три месяца молчала, дура?! Ты что, не видела, что у тебя живот растет?!

— Я думала, поправилась, — огрызнулась девчонка, даже не повернув головы. — Ты же сама говоришь, что я толстая.

— Да я тебя!.. — мать дернулась к кушетке, и я встала между ними.