Развод. Беременна от свёкра

Глава 1.

Старое золото нельзя торопить. Это первое, чему меня научили: сусаль не терпит спешки, она отзывается только на терпение и полное спокойствие. Я веду агатовым зубцом по краю рамки, и потёртая позолота вдруг оживает — загорается медовым светом, какой бывает только у вещей, переживших многие годы.

Рамке сто двадцать лет. Я отыскала её полгода назад в развале у одного старьёвщика и сразу поняла — это то, что нужно. В неё встанет наша с Артёмом свадебная фотография. К десятой годовщине. Десять лет — это фарфоровая свадьба, но фарфор бьётся, а я хочу сделать нечто, что переживёт нас. Что останется нашим детям...

Детям, которых пока нет...

Отгоняю эту мысль, как отгоняют осу — резко, безжалостно, чтобы не успела сесть и ужалить.

В доме тихо. Большой дом, гулкий, с лепниной под потолком и зимним садом, в который никто, кроме меня, не заходит. Дом Корнеевых — так его называют, и в этом названии меня нет, я знаю. Я здесь живу десять лет, но имя на документах — матери Артёма, Людмилы Сергеевны, и мне всегда давали это почувствовать вежливо, между делом, как напоминают гостье, где лежат чистые полотенца, и что чувствовать себя она может как дома, но не забывать, что всё ещё в гостях.

Зато у меня есть мастерская. Угловая комната с северным окном, мой свет, мой запах — скипидар, воск, старое дерево. Здесь я не гостья. Здесь оживает то, что все остальные давно списали в утиль.

Подношу рамку к окну, ловлю на ней закатную полосу. Идеально. Завтра вставлю фото, заверну в льняную ткань, перевяжу — Артём любит, когда красиво. Артём вообще любит красивые вещи.

Слышу, как во дворе хлопает дверца машины. Что-то он рано...

Сердце делает глупый кульбит — подскакивает, как у девчонки. Десять лет, а оно всё ещё так делает, когда он приезжает. Торопливо прячу рамку под ткань, чтобы не увидел раньше времени, вытираю руки о фартук, хотя пальцы всё равно пахнут воском.

— Марина?

— Я здесь!

Шаги по ламинату. Не лёгкие, как обычно, когда он в духе. А тяжёлые. Чеканные. Я ещё не вижу его лица, а внутри уже что-то подбирается, поджимается, как кошка перед прыжком.

Артём входит и останавливается в дверях мастерской. Не подходит. Это первое, что я замечаю, — муж не подходит ко мне. Стоит, держа руки в карманах пальто, и смотрит так, будто решает задачу, которую давно решил, а теперь только переписывает ответ начисто.

— Ты прямо в фартуке, — говорит он будто бы с сожалением. — Опять копалась в своём хламе.

— Это не хлам, — улыбаюсь, потому что привыкла улыбаться этой фразе. — Это рамка к нашей… — и осекаюсь. Не хочу выдавать сюрприз. — Неважно. Ты голодный? Я думала, мы сегодня…

— Нам нужно серьёзно поговорить.

Четыре слова. Я слышала их от него за десять лет, может, дважды — когда умер его дед и когда у клана Корнеевых пошатнулся бизнес. Артём не бросается «серьёзными разговорами». Он бросается посудой, дверями, но не словами.

— Хорошо, — говорю я, и голос почему-то садится. — Говори.

Муж достаёт руку из кармана. В руке — сложенный вчетверо лист бумаги. Муж кладёт его на верстак, поверх льняной ткани, под которой спрятана наша рамка, и от этого жеста у меня холодеют кончики пальцев, будто он положил эту бумагу прямо на наше свадебное фото.

— Что это? — спрашиваю.

— Прочитай.

Я не беру лист. Смотрю на него, на сгибы, на то, как он лёг — ровно, аккуратно, по линии. Артём ничего не делает неаккуратно.

— Артём... Что это?

Он смотрит на меня — спокойно, почти устало, как человек, который давно перешёл черту и теперь просто ждёт, когда я перейду её следом.