Развод без обратного билета

Глава 3

Закрываю глаза, и память услужливо подбрасывает картинку за картинкой. Двадцать четыре года. Цифры пульсируют в висках, как мигрень.

Первое воспоминание приходит самое яркое, как вспышка. Мне шесть лет, декабрь. Детский сад на Ваське. Помню запах мокрых варежек на батарее, привкус манной каши с комочками, которую заставляли доедать. И его — маленького серьёзного мальчика с вечно сосредоточенным лицом.

Тот день был особенный. После долгого ожидания зимы выпал первый снег. Настоящий, густой, липкий. Воспитательница выпустила нас на прогулку, и все побежали лепить снеговиков. А Матвей стоял у забора, ловил снежинки на красную шерстяную варежку.

— Что делаешь?

— Ищу самую красивую.

— Зачем?

— Для тебя.

Помню, как он протянул варежку. На ней лежала идеальная снежинка. Настоящая звезда из хрусталя. Секунду она искрилась на солнце, а потом растаяла.

— Ой, сломалась, — расстроился он.

— Не сломалась, — почему-то уверенно сказала я. — Она теперь внутри варежки живёт. Навсегда.

Он улыбнулся так, будто я открыла ему тайну вселенной. А потом сказал те слова, которые помню до сих пор:

— Это тебе. Чтобы зима была всегда.

Мы всегда были больше, чем друзья. Просто слишком боялись это признать.

Две тысячи девятый всплывает следующим. Новогодняя дискотека в школе. Химичка уже навеселе, физрук флиртует с новенькой англичанкой, а мы с Матвеем сбегаем на улицу.

Снег валит хлопьями размером с пятирублёвую монету. Мы идём по проспекту, и он вдруг берёт меня за руку. Просто так, без повода. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться как сумасшедшее. В животе порхают не бабочки — там целая стая диких птиц.

— Холодно, — говорит он, хотя рука у него горячая.

— Нормально, — вру я, хотя щёки горят так, что снег на них должен шипеть.

Доходим до моего дома, останавливаемся у подъезда. Он поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах что-то новое, незнакомое, от чего перехватывает дыхание. Наклоняется медленно, как во сне. Я приподнимаюсь на носочки, закрываю глаза...

И тут из подворотни с лаем выскакивает Рыжик — дворовая псина, которую подкармливает весь дом. Прыгает на Матвея, тот теряет равновесие, мы падаем в сугроб. Лежим, смеёмся, но момент упущен. Навсегда.

Потом был выпускной. Последний звонок, белые банты, короткие платья. Родители плачут, учителя желают счастливого пути, а у меня в голове только одна мысль: скоро мы разъедемся по разным вузам, и всё изменится.

Матвей находит меня на школьном дворе. Я сижу на качелях в своём нелепом розовом платье с пышной юбкой — мама выбирала, спорить было бесполезно.

— Не идёшь праздновать? — спрашивает он.

— Не хочется.

— Мне тоже.

Садится на соседние качели. Достаёт из кармана маленькую коробочку. Внутри — кулон на цепочке. Четырёхлистный клевер в эпоксидной смоле.

— Это настоящий? — выдыхаю я.

— Нашёл в парке Победы. Три часа ползал по газону, охранник думал, я наркоман.

— Зачем?

— Наудачу. Чтобы ты... чтобы у тебя всё было хорошо. В универе. В жизни.

Он застёгивает цепочку на моей шее. Пальцы касаются кожи, и по позвоночнику пробегает электрический разряд. Поворачиваюсь к нему, и снова этот взгляд. Эта пауза. Это замирание воздуха между нами. Он так близко, что…

— Лида Морозова! — орёт завуч из окна. — Немедленно в актовый зал! Аттестат с отличием вручать будем!

Вскакиваю и бегу, не оборачиваясь.

Клевер до сих пор на мне. Под тремя слоями одежды, но я чувствую его вес. Иногда, кажется, он весит тонну.

Поступление, универ… Время пролетело стрелой и мне уже двадцать два. Фотографирую свадьбы уже второй год, снимаю счастливых людей и делаю вид, что верю в вечную любовь. Матвей на четвёртом курсе медицинского — изможденный, с синяками под глазами, вечно пахнущий больницей и кофе. Мы ни на день не прекращали общаться, но все же отдалились…

Его день рождения пятнадцатого марта. Покупаю билет на поезд, еду в Москву с тортом в коробке и бутылкой виски в рюкзаке. Общежитие медицинского — это отдельный круг ада. Пахнет хлоркой, немытыми телами и чем-то кислым, от чего сразу хочется открыть все окна.

Его комната — четыре квадратных метра личного пространства. Кровать, стол, стул, полка с учебниками. На стене наша фотография с выпускного. Единственное украшение в этой берлоге.

— Ты приехала, — говорит он так, будто не верит.

— С днём рождения, придурок.

Пьём виски из кружек, едим торт ложками, потому что вилок нет. Он рассказывает про трупы в морге, про первую операцию, которую наблюдал, про то, как половина группы упала в обморок на вскрытии. Я рассказываю про невесту, которая сбежала со свадьбы прямо в платье, про жениха, который напился и признался, что любит другую.

К полуночи виски заканчивается, истории тоже. Сидим на его узкой кровати, и расстояние между нами сокращается миллиметр за миллиметром. Он пахнет больницей, усталостью и чем-то родным, домашним. Кладу голову ему на плечо.

— Устала?

— Угу.

— Ложись, я на полу посплю.

— Дурак. Кровать узкая, но мы поместимся.

— Лид, у меня девушка появилась…

Я сделала вид, что рада за него, но отвернувшись к стенке, слезы было не остановить. Утром просыпаюсь одна. Записка на подушке: «Экзамен в 7 утра. Не хотел будить. Спасибо, что приехала. М.»

Уезжаю обратно в Питер, так и не сказав того, зачем приезжала.

Две тысячи шестнадцатый бьёт по больному до сих пор. Мой первый серьёзный роман заканчивается фейерверком из соплей и разбитой посуды. Славик — фотограф-концептуалист, весь такой творческий и ранимый — уходит к своей музе, восемнадцатилетней модели с ногами от ушей.