Развод без обратного билета

Глава 5

Просыпаюсь от того, что телефон выпадает из руки и падает на пол. Экран всё ещё светится последним отправленным сообщением: «Лучше в следующий раз». Матвею. Три часа назад.

Господи, что я наделала.

Так и лежу на диване в гостиной. Вокруг хаос вчерашнего вечера: недопитая бутылка рислинга на журнальном столике, разбросанные игрушки и голая елочка. В квартире холодно. Забыла закрыть окно, и теперь по полу гуляет декабрьский сквозняк, приносящий запах мороза.

Сажусь, и голова тут же отзывается тупой болью. Не от вина — выпила-то всего половину бокала. От слёз. Опять реву по любому поводу, как подросток. Хотя какой «любой повод»? Матвей впервые за кучу лет сам предложил приехать. Сам! А я...

Смотрю на телефон. Он не ответил. Конечно, не ответил. Что тут ответишь? «Ладно, Лида, в следующий раз»? В какой следующий, если мы оба знаем, что следующих больше не будет?

Босыми ногами шлёпаю на кухню. Наливаю воду в турку, засыпаю кофе. Половина просыпается на белую столешницу. Чёрные крупинки на белом мраморе выглядят как метафора моей жизни — всё не там, где должно быть.

Пока кофе закипает, открываю холодильник. Пусто. Йогурт с истёкшим сроком годности, половинка лимона в плесени. Желудок сводит. Но не от голода. От осознания, что это утро, как и все последние утра, безнадёжно испорчено.

И тут я вспоминаю про Тамару Павловну.

Соседка с третьего этажа, восемьдесят один год, лучшая подруга моей покойной бабушки. Они дружили пятьдесят лет, пока бабушка не умерла три года назад. С тех пор Тамара Павловна взяла надо мной негласное шефство — подкармливает пирожками, даёт непрошеные советы и смотрит на меня тем особенным взглядом, который бывает у старых людей, видевших слишком много чужих ошибок.

Выключаю плиту, накидываю на пижаму длинный кардиган.

Лестница в нашем доме — отдельная песня: чугунные перила, стёртые мраморные ступени, витражное окно на площадке между вторым и третьим этажом. Утренний свет проходит через цветное стекло, разбрасывая по стенам радужные блики. В детстве я называла их «кусочками счастья» и пыталась поймать руками.

Звоню в дверь. У Тамары Павловны старый механический звонок, дребезжащий, как трамвай на Садовой. Слышу шарканье тапочек, бряцанье цепочки, скрежет трёх замков.

— Лидочка! — её морщинистое лицо расплывается в улыбке. — А я как раз чайник поставила. Будто чувствовала.

Квартира Тамары Павловны — это музей советского быта. Сервант с рижским хрусталём, ковёр с оленями на стене, фикус в кадке у окна. Он такой огромный, что занимает полкомнаты. Пахнет корвалолом, ванилином и чем-то неуловимо тёплым. Может, это запах самого времени, законсервированного в этих стенах.

— Худая какая, — Тамара Павловна ощупывает мои плечи, пока я разуваюсь. — Совсем есть перестала? Ну да, после развода все худеют. Я вот после своего первого на двадцать кило похудела. Правда, потом набрала тридцать, но это уже другая история.— Садись, — она усаживает меня на табуретку с продавленным сиденьем. — Сейчас всё будет.

И начинается священнодействие. Тамара Павловна достаёт из холодильника что-то завёрнутое в фольгу, загадочно улыбается и разворачивает. Торт. Не просто торт — «Прага» собственного приготовления, с шоколадной глазурью и надписью кремом: «Свободу Лиде!»

— Тамара Павловна... — у меня перехватывает горло.

— Вчера испекла. Думала, сегодня зайдёшь. У меня нюх на чужое горе, сама знаешь. Развод — это не горе, конечно. Развод — это иногда спасение. Вот моя мама говорила: «Тома, запомни — лучше быть одной, чем с кем попало». Правда, сама она всю жизнь с отцом промучилась, но дочерям всегда советуют то, что сами сделать не смогли.

Она режет торт — щедро, по-советски, огромными кусками. Ставит передо мной тарелку с розочками по краю — из того самого сервиза, который «только для гостей».

— Ешь давай. А то смотрю на тебя — одни глаза на лице остались. Красивые глаза, в бабушку. Она тоже после разрыва с первым женихом чуть с собой что не сделала. Хорошо, дед твой вовремя подвернулся.

Откусываю кусочек. Торт тает на языке — Тамара Павловна готовит по каким-то своим, секретным рецептам, где масла всегда больше, чем нужно, а сахара — в два раза меньше, чем написано.

— Как ты, Лидочка? — она садится напротив, и её выцветшие голубые глаза смотрят с той пронзительной прямотой.

— Нормально, — машинально отвечаю я.

— Нормально — это как?

И тут меня прорывает. Рассказываю про последние дни, про съёмку свадеб с улыбкой до ушей, про ёлку эту дурацкую, про вчерашнее сообщение от Матвея. Имя вылетает само, я даже не успеваю его остановить.

— И что Матвей?

— Написал вчера. Предложил встретиться. Впервые за... даже не помню, сколько лет. Обычно я предлагаю, а он вечно занят. А тут сам. Отпуск взял, хочет приехать. В одном городе живем, а так и…

— Ну и чудесно! — Тамара Павловна хлопает в ладоши, и её золотое кольцо звякает о чашку.

— Я отказалась.

Улыбка Тамары Павловны тает так же стремительно, как и расцветала радость.

— Дура, — наконец заключает она.

— Спасибо за поддержку.

— А что ты хотела? Чтобы я по головке погладила? «Ой, Лидочка, правильно сделала, нечего ему, такому-сякому»? Не дождёшься. Я твою бабушку любила, поэтому тебе вру и не буду. Дура ты, Лида. Редкостная дура.

Она встаёт, идёт к серванту, долго там что-то ищет среди рюмок и салфетниц. Возвращается с пожелтевшей фотографией.

— Смотри. Это я и твоя бабушка. 1978 год. Видишь мужчину слева?

Вглядываюсь. Высокий, в клетчатой рубашке, улыбается во все тридцать два зуба.

— Это Володя. Мы с ним десять лет дружили. Десять лет, Лида! Он приходил ко мне чай пить, я ему пуговицы пришивала. Все вокруг знали, что мы друг друга любим. Все, кроме нас. Вернее, мы знали, но боялись. Дружбу потерять боялись. Смешно, да? А потом он женился. На молоденькой медсестре из Выборга. Через полгода инфаркт — и всё. А я так и осталась. С дружбой, которую боялась потерять. Только вот дружбы без друга не бывает, оказывается.