Развод. Без права на помилование

Глава 1

Алина

Никогда не злите женщину. Особенное если она ваша жена. Если она врач. И если у нее есть полный доступ к складу с медикаментами, и она умеет их грамотно использовать….

— Постарайтесь не нагружать её хотя бы неделю, — говорю я своему очередному пациенту. Голос ровный, профессиональный, отработанный до автоматизма.

Рядовой с фамилией, которую я забуду уже через три минуты, держится за поясницу так, будто оттуда вот-вот выпадет что-то жизненно важное. Кивает. Глаза добрые, честные, как у лабрадора.

— Конечно, Алина Вадимовна.

— Неделю не поднимать тяжести. Ни мешков с картошкой, ни другой тяжести. Вы меня слышали?

Он улыбается, смотрит на меня с той самой мужской улыбкой, которая должна означать: “Какая же вы заботливая”. А это верный признак того, что мы вновь увидимся с ним на днях. С новой порцией обезболивающих и оправданиями в виде: “Я просто взял мешок картошки, Алина Вадимовна, ну самую малость”.

Я закрываю карточку, кладу её в стопку готовых.

Дверь за ним ещё не закрылась, а в кабинет уже влетает Настя. Лёгкая, как ураган третьей категории, и громкая, как пожарная сирена. Она окидывает взглядом моего хромоногого бойца, и тот криво улыбается.

— Работа, — пожимает он плечами, будто оправдываясь.

— Ну-ну, — Настя пропускает его вперёд и, дождавшись, когда дверь за ним закроется, тут же поворачивается ко мне. Глаза горят. Щёки розовые. Она на взводе. — Алинка! Ты слышала? В столовке новая сотрудница!

Она восклицает это так громко, что у меня начинает ныть левый висок, но я не отрываюсь от бумаг. Их всегда столько, будто я не врач в воинской части, а архивариус на складе макулатуры.

— Да слышала, — я вывожу очередную закорючку, чувствуя, как ручка слегка надавливает на бумагу. — Вроде на прошлой неделе приказ пришёл. Она должна была выйти…

Задумываюсь. Листаю календарь. Нахожу взглядом число.

— Три дня назад.

— Да-да! Она! — Настя подпрыгивает на месте, и я слышу, как стул под ней жалобно скрипит. — А ты видела её?

— Нет. А что такого? У неё какой-то особенный клинический случай, и из шеи торчит третья рука? Если так, то это очень бы нам пригодилось. Она могла бы на кухне три тарелки одновременно носить.

— Да не язви ты. Нет, конечно. Хотя лучше бы была.

— О чём ты? — я устало поднимаю на неё глаза и тут же понимаю, что зря.

— Просто говорят, что она супер красотка. У неё и укладка, и ногти, и халат такой, что лучше бы его вообще не было. В общем, она вся из себя королевишна. Сразу видно, чья дочь, — Настя мечтательно закатывает глаза к потолку.

— Красотка? — я наконец откладываю ручку. — И на кухню? Не смеши.

— Да там история длинная. Это её отец туда затолкал, сказал, что на исправление. Да только горбатого, как известно, могила исправит, и никак иначе. Думаешь, она там работать будет? Да она там красоваться будет, да мужиков дразнить.

Я чувствую, как по позвоночнику пробегает лёгкая волна холода. Что-то вроде предчувствия. Или это просто сквозняк от старого кондиционера.

— Ты о чём?

— Да по ней сразу видно, что она чувствует себя безнаказанной. Приперлась в столовку в таком коротком халате, что все мужики рты пооткрывали. А у нас их, сама знаешь, на один батальон больше, чем здорового пофигизма. Ещё и ходит там вся из себя, наклоняется специально. Будто ждёт, когда у кого-то сорвёт крышу, и папочка заберёт её обратно в лучшую жизнь. В общем, зрелище не для слабонервных.

Настя вспыхивает, как спичка. Я вижу, как её пальцы сжимаются в кулак, как на скулах проступает желвак.

— Ты ей завидуешь? — замечаю я спокойно. Может быть, слишком спокойно. Потому что внутри я уже не спокойна. Что-то ёкает. Мелко, противно.

— Да ни капли! — Настя поджимает губы. — Она отцу назло сделать хочет. Сразу видно, что не просто так корчится. Хотя, знаешь, — она щурится, и её взгляд становится колючим, — я думаю, она здесь чисто покрасоваться, да отца побесить. А кто к ней подойдёт, того она сразу отошьёт. Такая вся из себя неприступная.

— Думаешь, кто-то вообще сунется к ней, зная, чья она дочь?

Я возвращаюсь к бумагам, но краем глаза поглядываю на Настю. Ручка в руке не двигается. Я просто смотрю на неё, на эти строчки, которые не читаю.

— Ну, рискованных у нас не сильно много. Но найдутся, точно. Я слышала, там чуть ли не ставки ставят, кто всё же рискнёт и первый её… ну, ты поняла.

— Ой, да ты приукрашиваешь, — я вздыхаю, чувствуя, как внутри разливается тяжёлая свинцовая усталость. — У нас тут вроде изголодавшихся нет. Многие женаты. А те, кто свободные, вполне себе приличные. Всё же у нас тут люди, а не звери.

— Приличные-то приличные, но ты же знаешь этих мужиков, — Настя садится на край стула, закидывает ногу на ногу, и я слышу, как скрипит кожа. — Вон я тебе плохой пример, что ли? Мой увидел юбку покороче, челюсть на дорогу уронил и всё слюнями измазал. Теперь я в разводе. Думаешь, наши чем-то лучше? Думаешь, у них тормоза есть?

Я открываю ящик стола. Смотрю на нашу с Денисом свадебную фотографию.

Он там такой довольный, самоуверенный, в мундире, который сидит как влитой, будто сшит на заказ. Глаза блестят. Улыбка до ушей. Он обнимает меня за талию, чуть приподнимает, и я смеюсь.

Пять лет.

Пять лет мы в браке, а до сих пор ощущение, будто только вчера поженились.

— Не скажу за всех мужчина на свете, но наши точно не такие, — я закрываю ящик, и фотография исчезает. Но образ остаётся перед глазами. — Да и мой не такой. Он меня любит, на руках носит. Я с ним как за каменной стеной.

Настя открывает рот, чтобы что-то сказать. Что-то колкое, я вижу это по её глазам. Что-то вроде: “И моя стена была крепкой, пока не рухнула”. Но сказать она не успевает.

Потому что дверь в кабинет снова открывается.

На этот раз без стука.

Вика.

Она стоит на пороге, прислонившись к косяку, и самодовольно улыбается.

— Настя, так и знала, что ты тут, — Вика поворачивается к ней. — Ты проиграла.