Развод. Без права на возврат

Восьмая глава

Губы мои вдруг стали ватными, язык прилип к нёбу, будто обожжённый кипятком. В ушах зазвенело, а пальцы сами собой сжали телефон так, что корпус затрещал.

– Мам... – хриплю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – О чём ты...

– Ну как же! – мамин голос звучит обиженно, с лёгкой дрожью. – Между прочим, могла матери и сама рассказать. А то мужа позвонить заставила!

Она замолкает, и в тишине слышно, как с той стороны звенит ложка о чашку.

– Я никого не заставляла…

– Ну будет, я так рада, так рада, Марин! Только не понимаю, зачем ты сказала ему проверить и забрать Лизины вещи, если мы их вот уже лет пять, как отдали нуждающимся в приют.

Кровь стучит в висках, будто молоток по наковальне. Я закрываю глаза, но перед ними тут же всплывает видение, как он нёс свою беременную любовницу на руках.

– Ладно, не сердись... Я просто... – пауза, слышно, как вздыхает. – Я так мечтала снова нянчиться с малышом. Помнишь, как Лизку пеленала?

В горле встаёт ком.

– Мам... это не мой ребёнок.

Тишина. Долгая. Так долго, что я проверяю, не прервалось ли соединение.

– ...Что? – наконец раздаётся её голос, но какой-то... пустой.

– У Димы другая. Она скоро родит. Ну или уже родила, – кажется, кто-то другой говорит моими устами.

Снова тишина. Потом – резкий вдох.

– Ты... Ты сейчас серьёзно? – её голос стал очень тихим и опасным.

Таким я слышала его только однажды – когда в детстве меня чуть не сбила машина.

– Да.

– Этот... – раздаётся оглушительный звон разбитой чашки. – Да как он посмел! Да я ему... я ему...

– Мам, успокойся...

– Не смей мне говорить успокоиться! – кричит она, и в голосе – настоящая ярость.

– Мамочка... – шёпотом говорю я, и это детское слово вырывается само.

– Господи... – мама шепчет так тихо, что я едва различаю. – Доченька...

Пальцы сами сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладонь, но эта боль – ничто по сравнению с тем, что творится внутри.

– А он... – мамин голос вдруг становится твёрдым, – Погоди, он, что, собирался вещи забрать для того, чтобы отдать своей любовнице?

– Я не знаю, мам.

– И давно этот... этот... – она аж захлёбывается от ярости, – с ней?

– Девять месяцев. А, может, больше, – глаза сами собой заливаются слезами. – Лиза видела их переписку...

– Боже мой... Лиза... – мама аж охнула. – Бедная девочка...

Таня, сидящая напротив, хмуро сжимает губы. Её пальцы барабанят по столу – быстрый, нервный ритм.

– Мам, а он конкретно сказал, какие вещи хочет забрать? – голос дрожит.

– Да всё перечислил! Коляску ту немецкую, что тебе тогда отец привозил, люльку, стульчик для кормления... Говорит: «Они же качественные, сейчас таких не делают»!

Во рту появляется привкус меди. Я стискиваю зубы так, что аж челюсть сводит.

– И правда, не делают…

– Вот же ж, он ещё и жмот... – мама шипит. – Да как у него вообще язык повернулся!

Из кухни доносится громкий смех. Лиза что-то оживлённо рассказывает, и в её голосе – та самая лёгкость, которую я не слышала уже месяцы.

– Мам... – голос срывается. – Я подаю на развод.

– Ну так и правильно делаешь, – мамин тон становится командирским. – Не теряй время и завтра же иди к юристу. А ещё…

Она замолкает.

– Я скоро к вам приеду.

– Мам, не стоит...

– Что значит не стоит? – возмущается она так, что я невольно вздрагиваю. – Моя дочь и внучка одни в такой ситуации не останутся. А этого... этого...

Она ищет слово, но не находит. Просто тяжело дышит в трубку.

– Ладно, – наконец говорит она тише. – Вот встретимся и всё обсудим.

Я киваю, хотя знаю, что она не видит.

– Мам... спасибо.

– Дурочка, – её голос дрожит. – Я же твоя мать.

Вешаю трубку. Руки трясутся, как в лихорадке.

Таня молча протягивает мне стакан.

– Пей.

Я делаю глоток – крепкий чай с лимоном и мёдом. Тёплый, сладкий. Совсем не такой, как моя жизнь.

– Ну что, – Таня прищуривается. – Рассказывай, что ещё отморозил твой муженёк?

Я пересказываю. С каждым словом Танин взгляд становится всё мрачнее.

– И как язык-то повернулся, – качая головой, произносит она. – Это же просто... Это какой-то бред...

Она не находит слов и просто разводит руками.

Из кухни выбегают девочки с тарелкой пирога.

– Мам, смотри! Яна сама испекла, его осталось только украсить! – её глаза сияют, но, увидев моё лицо, она тут же хмурится. – Что-то случилось?

Я натягиваю улыбку.

– Всё хорошо, солнце. Бабушка просто... расстроилась из-за папиных слов.

– А, – Лиза каменеет. – Она уже тоже в курсе?

Я киваю.

– Он сказал, что хочет забрать твои детские вещи, чтобы подготовиться к радостному событию.

Лизин рот открывается.

– М-мои вещи?

– Видимо, решил хорошенько сэкономить на своём сыне.

Таня хмыкает.

– Он решил извлечь максимум выгоды, – она встаёт и решительно поднимает меня с дивана. – Все выбросили всё ненужное из своих мыслей и пошли украшать пирог.

Яна уводит немного расстерянную Лизу, а Таня резко поворачивается ко мне.

– Завтра утром сразу же прямиком к Анатоличу. И никаких отговорок, что это не этично. Он мужик опытный, если сам не возьмётся, то обязательно кого толкового посоветует.

Я молча киваю. В голове – каша.

Я делаю шаг, потом ещё один. В дверном проёме замираю, наблюдая, как Лиза пытается украсить пирог кремовыми розочками под руководством Яны. На её лице, несмотря на все обстоятельства, та самая улыбка, которую я боялась больше никогда не увидеть.

– Мам! – она замечает меня и тут же машет рукой. – Иди сюда, у нас не получаются лепестки!

На кухне пахнет ванилью и детством, и я с наслаждением делаю вдох. Я подхожу, беру кондитерский мешок из её рук.

– Вот так, солнце, – показываю, проводя лёгкую линию. – Не давишь, а ведёшь...

Её пальцы повторяют движение. Первая роза выходит кривой, вторая – уже лучше.