Развод. Без права на возврат

Семнадцатая глава

Его голос, этот знакомый до боли голос, режет тишину на площадке. Он не говорит, он бросает слова, как камни, и первый же булыжник – про деньги. Почему всегда всё упирается в деньги? Как будто в мире не существует ничего другого: ни боли, ни предательства, ни разбитых сердец. Только счета, кошельки, имущество.

Я внимательно смотрю на него, сжимая в руке листок от адвоката. Бумага хрустит, напоминая, что есть какой-то другой, параллельный мир, где люди решают проблемы иначе. Не так, как мы с ним. Где поступки имеют вес, а не только ценник.

Он стоит, выставив вперёд подбородок, с тем самым выражением усталого раздражения, которое я видела в больнице. Как будто я назойливая муха, которая снова отвлекает его от чего-то очень важного. От его новой, настоящей жизни.

– Откуда у тебя деньги на такого адвоката? – повторяет он, и в его глазах читается не просто злость.

В них читается подозрение. Унижение. Как будто я уже что-то у него украла, посягнула на его собственность. Воздух выходит из моих лёгких со свистом. Я чувствую, как по спине бегут мурашки, но это не мурашки страха. Это ярость. Тихая, леденящая, всепоглощающая.

– Тебя, – говорю я настолько тихо, что он непроизвольно подаётся вперёд, чтобы расслышать, – только деньги интересуют? Серьёзно? После всего, что случилось? Твой мир настолько сузился до банковских счетов и стоимости адвокатов?

Он морщится, отмахивается, будто отгоняя мои слова, как ерунду, не стоящую внимания.

– Не уходи от ответа, Марина! Ты что, уже подала на развод и наняла шакала, чтобы он ободрал меня как липку? – он язвительно окидывает меня взглядом с ног до головы.

Его слова должны ранить. Должны заставить сжаться от боли. Но происходит странное: они отскакивают от меня. Где-то глубоко внутри щёлкает некий предохранитель. Я смотрю на него и больше не вижу мужчину, которого любила пятнадцать лет. Я вижу чужого, озлобленного человека, который пытается ухватиться за последнее, что ему ещё кажется важным, за материальное.

– Мне не нужно тебя обдирать, Дима, – голос мой звучит ровно, почти обречённо. – Ты сам всё отдал. Добровольно. Ты выбросил наше доверие. Нашу семью. Ты выбросил любовь своей дочери. Ради чего? Ради того, чтобы сейчас стоять здесь и спрашивать меня про деньги?

Он делает шаг ко мне, его лицо искажается.

– Не смей говорить про Лизу! Я её люблю! Она моя дочь!

– Любишь? – во мне что-то взрывается, и холодная ярость вырывается наружу. – Это как же ты её любишь? Тем, что в самый сложный для неё период её жизни ты решил разрушить её мечту? Это твоя любовь? Поздравляю, она восхитительна!

– Я ничего рушить не собирался, это просто ты не оставляешь мне выбора! – кричит он в ответ, и в его голосе впервые за этот разговор прорывается что-то настоящее, невыдуманное.

Отчаяние? Злость на себя? Нет, просто злость на меня. Всегда на меня.

– Я всё делал для того, чтобы ты могла сидеть на своей работе и ни о чём не думать. И Лизу я буду обеспечивать…

– Обеспечивать? – я фыркаю, и это звучит горько и противно. – Интересно, это будет до или после того, как ты заберёшь деньги за её обучение в лицее? И ты лучше расскажи мне, когда ты купил тот самый участок, о котором я ничего не знала?

Он замирает. Словно его ударили. Глаза бегают, ищут оправдание, новую ложь. Но я уже не дам ему соврать. Не позволю.

– Лиза… – он начинает, и его голос срывается. – Лиза всё поймёт. У неё теперь есть брат. Это же хорошо! Я же не бросаю её, я же люблю вас и никуда уходить не собираюсь! Я буду и с ней, и с ним!

Я смотрю на него и понимаю, что он действительно в это верит. Он искренне считает, что может разорваться надвое, и все будут счастливы. Он – центр вселенной, а мы все должны подстраиваться под его новую реальность.

– Ты уже бросил её, – говорю я безжалостно. – Ты сделал свой выбор девять месяцев назад. А вчера ты его только подтвердил. Как ты вообще додумался прислать ей ту фотографию? Да ещё и подписал-то как, «поздравляю с братиком». Как будто это подарок на день рождения. Ты правда думал, что она обрадуется?

Он бледнеет. Рука непроизвольно тянется к карману, где лежит телефон, но он быстро себя одёргивает.

– Я… Я ничего ей не посылал…

– Серьёзно? – голос мой повышается, срывается на крик, но я не могу сдержаться. – Ты сам взял и выбросил себя из её жизни! Ты думаешь, она слепая? Ты думаешь, она не видела, как ты отдалялся? Она всё видела! Она всё знала! И она молчала, чтобы не разрушать мою веру в тебя! А ты взамен подарил ей вот это! Фотографию своего счастья, в котором для неё нет места!

Из-за двери доносится приглушённый звук, и он возвращает меня в реальность.

Дима открывает рот, чтобы сказать что-то ещё. Оправдаться, обвинить, пригрозить. Его глаза горят, на скулах играют желваки.

Но я устала. Я больше не хочу его слушать. Не хочу видеть это искажённое лицо. Не хочу вдыхать этот знакомый запах его одеколона, который для меня теперь пахнет ложью.

– Всё, Дима, – я перебиваю его, не дав издать ни звука. Мой голос тихий, но в нём сталь. Сталь, которую он во мне никогда не видел. – Я действительно наняла адвоката, поскольку между нами всё кончено. Все слова сказаны. Все поступки совершены. Я пришлю тебе твои вещи. И больше не приходи. Не пиши. Не звони. Ты умер для нас. Для меня и для моей дочери.

Я делаю шаг назад, в проём двери.

– Марина, подожди… – он делает порывистое движение ко мне, и в его глазах мелькает что-то похожее на осознание, словно он только сейчас понял, что теряет, окончательно и бесповоротно.

Но слишком поздно. Настолько поздно, что уже не имеет никакого значения.

Я не жду. Я не хочу слышать его «одумайся» или «давай обсудим». Я просто захлопываю дверь. Резко. Твёрдо. На щеколду.

Звук захлопывающейся двери оглушителен. Он отрезает. Отрезает его возмущённый возглас, его стук, его прошлое, его ложь. Отрезает целую эпоху моей жизни.

Я прислоняюсь лбом к прохладной деревянной поверхности и закрываю глаза. Снаружи он ещё что-то кричит, стучит кулаком по косяку. Но звуки кажутся такими далёкими, будто доносятся из другого измерения.