Развод. Будешь наказан!

Наивная дурочка...

Я проснулась от того, что он меня целовал.

Не так, как целуют утром, когда у обоих изо рта пахнет сном и зубная паста ещё впереди. А так, как целовал на первом свидании. Жадно, взахлёб, будто я могла исчезнуть, если он разомкнёт губы на секунду дольше.

— С добрым утром, мышка, — прошептал Марсель, и его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, прошёлся по моему позвоночнику, как горячий шоколад.

Я не открыла глаза. Не хотела. Хотела ещё минуту оставаться в этой волне — полусон, его руки на моей талии, запах его геля для душа (табак и что-то горьковатое, как корица). У нас было утро. У нас всегда были хорошие утра. Даже когда всё остальное шло не так.

— Ты спишь? — спросил он.

— Мурчу, — ответила я, не разжимая век.

Он засмеялся. Тихо. Тем смехом, который был только для меня. В котором не было ни грамма его деловой бронированности, ни той холодной вежливости, которой он окатывал всех остальных.

— Тогда я принесу тебе кофе, и ты проснёшься.

Я услышала, как он встал. Как прошлёпал босыми ногами по паркету — Марсель терпеть не мог тапки, даже в декабре. Как открылась дверь спальни, и в коридор утек кусочек домашнего тепла.

Я наконец открыла глаза.

Потолок. Белый. С лепниной, которую я ненавидела первые полгода, пока не привыкла. Сейчас она казалась мне красивой. Всё казалось красивым, когда просыпаешься в доме, который стал твоим по-настоящему.

Я села на кровати и посмотрела в окно. За окном была Москва. Наша Москва — с высоты двадцатого этажа. Крыши, золотые купола где-то далеко слева, башни «Москвы-Сити» справа, и Садовое кольцо, которое уже стояло колом в восемь утра. Марсель купил эту квартиру через год после свадьбы. «Чтобы ты чувствовала себя королевой», — сказал он тогда. Я засмеялась и ответила, что королевы не просыпаются с ногой мужа под боком. Он сказал, что моя — просыпаются.

Восемь лет. Почти восемь лет прошло с того дня, когда он зашёл в мою кофейню на Петроградке в Питере и спросил, почему я не беру с собой круассан с собой. Я тогда подумала — придурок. Красивый, дорогой, пахнущий деньгами придурок, который привык, что всё подают на блюдечке.

Он оказался не придурком.

Он оказался человеком, который увидел во мне то, чего не видели другие. Девушку, которая стояла за стойкой и мечтала — не о принце, нет. О своей сети кофеен. О доме, где никто не выгонит тебя на улицу. О тишине. О безопасности. О том, чтобы засыпать и не бояться, что утром всё кончится.

Я выросла в детдоме. Это важный факт, за который меня потом будут ненавидеть его родители, но тогда, в кофейне, я ему об этом не сказала. Я сказала: «Круассан за углом, я не разносчица». А он улыбнулся и сказал: «А мне нравится. Ты не боишься».

Господи. Как же он ошибался.

Я боялась. Я всегда боялась. Я боялась его потерять с первой и до последней минуты. Даже в то утро, когда была абсолютно, глупо, безоглядно счастлива, во мне сидел тот маленький холодный червячок, который шептал: «Всё это не навсегда. Ты ему не ровня. Посмотри на себя».

Я смотрела. И не верила своему счастью.

Марсель вернулся с двумя чашками. Мой кофе — латте с корицей, его — эспрессо, который он выпивал в два глотта, пока шёл от кухни до спальни.

— Амеля ещё спит? — спросила я, принимая чашку и вдыхая аромат.

— Спит, — он сел на край кровати и посмотрел на меня так, что у меня что-то перевернулось в груди. Тёплый, родной взгляд. Никакой брони. — Ты сегодня какая-то особенно красивая.

— Я не умывалась даже.

— Тем более.

Я фыркнула и отпила кофе. Идеальный. Он всегда делал его идеальным, хотя ненавидел возиться с кофемашиной. Делал, потому что знал — это маленький ритуал, который делает меня счастливой.

— Какие планы? — спросила я, ставя чашку на тумбочку.

— Встреча в одиннадцать, потом обед с отцом. — Он поморщился. — Ты же знаешь, обед с отцом — это спектакль.

— Мне приглашение не поступало, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Марсель замолчал на полсекунды. Этого было достаточно, чтобы повисла та самая пауза — знакомая, острая, как заноза.

— Он ещё не готов, — сказал Марсель. — Ты же знаешь Фазиля. Ему нужно время.

Восемь лет. Ему нужно было восемь лет времени, чтобы «привыкнуть» к мысли, что сын женился не на Полине, а на «детдомовской выкормышке». Мы оба знали, что Фазиль не готов и никогда не будет готов.

— Конечно, — улыбнулась я. Улыбка вышла хорошая. Я тренировала её восемь лет. — Не переживай. Я с Амелей погуляю. В Парк Горького хотим.

Марсель наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Ты у меня золото, — сказал он. — Не то что эти…

Он не договорил. Я и так знала, что «эти» — его родители.

Я проводила его взглядом до двери, потом встала, подошла к зеркалу. Тридцать лет. Русые волосы, которые всегда лезут в глаза, если не собрать в хвост. Серые глаза, которые никогда не были холодными, сколько бы я ни пыталась. Лицо без макияжа, утреннее, бледное.

Я была обычной. Просто обычной, черт возьми. Не из золота, не из родословной, не из денег.

Я смотрела на своё отражение и не знала, что ровно через двенадцать часов моя жизнь треснет пополам, как сухая ветка.

Я смотрела и улыбалась.

Наивная дура.

Которая до сих пор любила своего мужа.