Развод. Цена многодетного счастья

Глава 10

Сергей

Стою перед дверью в нашу квартиру, и чувствую, как внутри всё сжимается от какого-то странного, липкого беспокойства. В голове шум, мысли спутаны, усталость давит на плечи, но что-то, что жгло меня изнутри всю дорогу сюда, не даёт развернуться и уйти. Я вспомнил, что сегодня должен был забрать детей из школы. Автоматически, как сработавший сигнал тревоги, который раньше никогда не звучал в моей голове так громко.

Я хотел позвонить, сказать, что не успеваю, что опять работа, что опять что-то важное, но не успел. Или, если быть честным, не захотел.

А потом поймал себя на мысли, что не видел их уже несколько дней. Даже не помню, какой у Маши сейчас новый предмет в школе или когда у Димы следующий матч. Я ведь должен был быть с ними, а не где-то ещё, должен был сидеть с ними за столом, слушать их разговоры, видеть, как Соня раскачивается в своём привычном ритме, как Дима закатывает глаза на Машины нравоучения… но я не был. Я был в другой квартире, с другой женщиной, с чужим ребёнком, которого учил кататься на велосипеде, потому что Марина смотрела на меня с восхищением, которого я давно не видел в Мирином взгляде.

И вот, наступает момент, когда дверь распахивается. Я сразу встречаю её взгляд.

Мира сидит на корточках, сжав губы, её лицо напряжено, в глазах нет ни удивления, ни облегчения — только враждебность, холодная, острая, такая, что мне на секунду хочется шагнуть назад.

В ее объятьях Соня. Она качается вперёд-назад, вперёд-назад. Её маленькие руки сжаты в кулаки, пальцы скрючены, дыхание сбивчивое.

А потом она начинает кричать. Этот звук — пронзительный, рвущий воздух, заполняющий собой всё, такой, что на мгновение закладывает уши.

Я делаю шаг вперёд, но Мира тут же подхватывает Соню на руки, прижимает её к себе, поворачивается и уходит внутрь, не бросив мне ни слова.

Застываю на пороге, как чужак в собственном доме. Слышу, как за дверью она тихо шепчет Соне, как её голос наполнен усталостью, но не злостью. Дочь задыхается от рыданий, её плач тянется нитями, тонкими, болезненными, мне хочется шагнуть за порог, взять её на руки, сказать, что всё в порядке, но мне не дают шанса.

Я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с Димой и Машей. Они стоят в коридоре, все ещё в школьной форме, и я сразу понимаю — здесь меня точно не ждали.

В их взглядах нет тепла, нет радости, даже удивления нет. Только гнев и… что-то ещё. Разочарование.

– Ты чего сюда приперся? – колючим голосом бросает Маша, сложив руки на груди.

Я медленно провожу рукой по лицу, выдыхая.

– Как чего? Я должен был вас забрать.

– Да ну? – она усмехается, но в этой усмешке нет веселья, только горечь, какая-то взрослая, пронзительная. – А я думала, ты слишком занят. Занят своей новой жизнью. Той… женщиной.

Сжимаю челюсти. Что-то внутри напрягается, вспыхивает злость, не на неё, а на сам факт того, что она сказала это так легко, так просто, без истерики, без крика, будто уже давно приняла этот факт.

– Кто тебе это сказал?

– Никто. Я сама видела.

Моргаю, не сразу понимая смысл её слов, но в груди уже поднимается тяжёлый, тянущий ком тревоги.

– Что?

– Ты вообще жёстко палишься, пап, – Маша пожимает плечами. – Мог бы хотя бы оглядываться по сторонам, когда с ней по магазинам шаришься. А то вдруг твои дети увидят, как ты новую семейку нагулял. Кстати, вы неплохо смотритесь вместе. Прям классическая идиллия.

Она говорит спокойно, даже слишком, но я слышу, как срывается её голос на последней фразе, как её руки дрожат, как сжимает она губы, словно пытается удержать всю боль внутри, не дать ей вырваться наружу, не дать мне увидеть, насколько ей плохо.

Я сглатываю, чувствуя, как внутри меня что-то трескается.

– Маша…

– Не надо! – перебивает она, отступая на шаг. – Ты реально думал, что можешь просто прийти сюда и сделать вид, что ничего не изменилось? Что мы будем тебя тут радостно встречать, как в каком-то дебильном фильме?

Она смотрит на меня взглядом, в котором нет больше ни надежды, ни ожидания, только усталость и пустота, как будто всё, что она могла чувствовать ко мне, давно выгорело, оставив только тлеющие угли злости.

Чувствую, как внутри поднимается гнев, но не на неё, не на Мирину вечную холодность, не на ситуацию, в которую я сам себя загнал. Я злюсь на то, что не могу найти слов, на то, что в глазах своих детей я теперь чужой.

– Ваша мать просто настроила вас против меня!

– Ага, конечно, – она смеётся, но этот смех колючий, едкий, в нём больше боли, чем во всех её словах вместе взятых. – Мама вообще молчала, если что! Это мы заставили ее сказать правду! Потому что нас, в отличие от тебя, не устраивает жить во лжи!

Я перевожу взгляд на Диму. Он молчит, но у него такое лицо, будто он сейчас либо взорвется, либо просто сбежит.

– Дим, ну ты же понимаешь…

– Что? – его голос дрожит, но он смотрит мне прямо в глаза, и в этом взгляде нет больше мальчишеской веры в родителя, нет больше того доверия, которое когда-то казалось нерушимым. – Что ты нас не кинул? Что ты просто… бросил? Или что-то ещё? Как это объяснить, пап? Нам реально интересно.

Я сжимаю челюсти, внутри всё кипит, но этот гнев — от бессилия.

– Вы ещё дети, вы ничего не понимаете… Жизнь сложнее, чем вам кажется.

– А, ну да, конечно? – Маша качает головой, в её глазах мелькает презрение. – Сложно — это когда ты засыпаешь и думаешь: а был ли у тебя вообще отец, или это все приснилось? Сложно — это когда мама ночью ревёт в подушку, а потом делает вид,что все норм. Сложно — это когда Соня боится спать одна, потому что все вокруг стало по-другому. А тебе было не сложно, не ври, тебе было удобно. Ты просто ушел.

Стискиваю зубы, кулаки сжимаются ещё крепче.

– Я вас люблю, – наконец выдыхаю я, но слова звучат слабо, они бессмысленные, не имеют той силы, какой имели раньше.

Они больше в них не верят.