Развод. Цена многодетного счастья

Глава 14

На протяжении следующей недели я каждый день забираю детей из школы. Паркуюсь неподалёку, жду, как ни в чём не бывало, и когда они выходят, открываю перед ними двери машины, не спрашиваю, поедут они со мной или нет, просто ставлю перед фактом.

Маша всё ещё смотрит на меня холодно, колко, с вызовом. Каждый раз она садится на заднее сиденье с таким видом, будто делает мне одолжение. И закатывает глаза, когда я спрашиваю, как прошёл её день. Но это не повод сдаваться.

Дима медленно, но меняет свое отношение ко мне. Сначала он тоже держится настороженно, говорит коротко, сжимается. Но уже на третий день я вижу, как сын перестаёт быть таким напряжённым, как иногда смотрит на меня без злобы, как в уголках его губ мелькает улыбка, когда я смеюсь над чем-то, что ему самому кажется забавным.

Я трачу деньги на них. Делаю то, что, по мнению Миры, не совершал раньше. Мы ходим по торговым центрам, я покупаю им всё, что они хотят. Вожу их в кино, в парки развлечений, в кафе, где они могут заказать самые дорогие десерты и коктейли. Я покупаю Диме новые кроссовки, хотя старые ещё целые, потому что заметил, с каким восторгом посмотрел на них. Беру Маше наушники, которые она давно хотела, даже не дождавшись просьбы, просто ставлю перед ней коробку и, конечно же, не слышу "спасибо", только фырканье и "Ну, хоть на этот раз не сэкономил".

Но я вижу, как она пользуется ими в машине.

Временами перед глазами всплывает Соня. Это не просто воспоминание, а целый мир, который я стараюсь держать на расстоянии, но который всё равно находит меня, проникает в мысли.

Её большие, внимательные глаза, которые всегда смотрят куда-то в душу, будто видят то, что недоступно остальным. В них столько глубины, столько невысказанного, что иногда мне кажется, будто она знает обо мне больше, чем я сам. Но это лишь иллюзия. Соня живёт в своём мире, и этот мир – загадка, которую я так и не смог разгадать.

Её руки, сжимающие что-то маленькое и важное для неё – может, игрушку, может, камешек, который она нашла на прогулке и теперь носит с собой, как сокровище. Для неё это не просто предметы, а части её вселенной, где всё имеет своё место, свой смысл, свой порядок. Её мир завязан на привычках, ритуалах, на матери.

Мира – её якорь, её опора, её проводник в этом хаотичном, шумном мире, который так часто пугает Соню. А я? Я остаюсь на обочине, наблюдая со стороны, не зная, как войти в этот мир, как стать его частью.

Я не беру её с собой. Не зову её. Я её избегаю.

Эти мысли, как шипы, впиваются в сознание, вызывая чувство вины, которое я стараюсь заглушить, но оно всегда возвращается. Соня остаётся со своей матерью, потому что я не знаю, что с ней делать. Я не знаю, как быть с ней, как понять её, как помочь. Она сложная. Она другая.

Её реакции, эмоции, поведение — всё это выходит за рамки моего понимания. Она может кричать, если что-то идёт не по её сценарию, может испугаться, если вокруг слишком много людей, может потеряться в толпе, если что-то выбьет её из привычного порядка. И я, её отец, чувствую себя беспомощным, словно стою перед закрытой дверью.

Мира знает, как с ней справляться. Она годами выстраивала её мир, изучала её приступы, её триггеры, знала, как успокоить, как предотвратить истерику, как оградить её от шума, суеты, хаоса.
Я нет. Оставался рядом, но всегда говорил себе, что этим занимается Мира. Она — её мать, она знает лучше. Я же был занят работой, своими делами, своими отговорками. Думал, что моя роль — обеспечивать, защищать, быть где-то на втором плане. Но сейчас, когда я думаю о Соне, мне становится стыдно.

Стыдно за то, что я избегаю её и стесняюсь на людях. Стыдно за то, что мне проще оставить её с Мирой, чем попытаться понять, как с ней быть. За то, что я, её отец, не могу найти в себе сил, терпения, чтобы найти с ней общий язык.

Возможно поэтому я стараюсь проводить максимуму с Димой и Машей все вечера, возвращая их домой только к ночи, когда они уже сыты, уставшие, с пакетами покупок. Мира встречает нас с напряжённым лицом, но молчит, только смотрит на меня так, будто я делаю что-то не то. Снова.

Но я ничего не говорю, просто поднимаю брови, будто спрашивая: "Что теперь скажешь? Я не забочусь о детях? Я не трачу на них деньги? Я плохой отец?"

Отношения с Мариной накаляются всё сильнее, будто кто-то подкручивает регулятор напряжения на максимум, и вот-вот всё должно рвануть. Сейчас она просто молчит, когда я возвращаюсь поздно. Сидит, смотрит на меня с таким выражением лица, будто я только что разбил её любимую вазу, и вздыхает так, словно пытается выдохнуть всю свою обиду и разочарование. Но она не говорит ни слова, будто ждёт, что я сам догадаюсь, в чём проблема. А я догадываюсь, но мне плевать. Ну, или почти плевать.

Потом начинаются эти её осторожные намёки, которые Марина бросает, как гранаты с задержкой. "Ты поздно, опять с детьми?", "Мы тебя совсем не видим", "Никитка спрашивал, когда ты с ним поиграешь".

Она говорит это с таким видом, будто я должен сразу упасть на колени и просить прощения. Но я не реагирую. Знаю, к чему это ведёт, и не хочу в это ввязываться. Просто отмахиваюсь, как от назойливой мухи, и иду дальше.

Но Марина — не из тех, кто долго терпит. Она как бомба с часовым механизмом, и сегодня её терпение лопается. Только я захожу в квартиру, ставлю ключи на тумбочку, снимаю куртку, как она набрасывается на меня.

– Ты каждый вечер с ними! – её голос звучит, как удар хлыста. – Каждый чёртов вечер ты проводишь с ними, а не с нами. Ты вообще замечаешь, что здесь тебя ждут?!

Я устал. Настолько, что даже не хочу ничего отвечать. Но Марина не отступает. Стоит передо мной, упирая руки в бёдра, смотрит на меня с таким выражением, будто я только что предал её и всю её семью. Её глаза горят, в них читается раздражение, обида и какое-то упрямство, с которым она не собирается сдаваться.

– Ты же знала, что у меня есть дети, – бурчу я, пытаясь сдержать раздражение.