Развод. Цепная реакция

Глава 1

Юля

Я стою в палате реанимации и чувствую себя предательницей. Мониторы привычно пищат, воздух пахнет озонированным кислородом и какой-то неуловимой смесью страха и надежды, которая въелась в эти стены за время моей работы. И сегодня моя последняя смена в этой больнице.

Я смотрю на койку, где сопит трёхлетний мальчишка с двусторонней пневмонией. Ещё вчера он трещал как старый пароход, температура под сорок, сатурация плясала на восьмидесяти. Я не спала всё дежурство, сидела с ним, меняла режим ИВЛ, подбирала препараты и шептала его маме, что всё будет хорошо. И вот он дышит сам. Слабо, но сам. И это главная победа.

— Юлия Валерьевна, ну вы чего застыли? — слышу голос медсестры. Она подходит с флаконом физраствора в руках. — Вы ж не из медицины уходите, а клинику меняете.

Я усмехаюсь, отрывая взгляд от мальчишки.

— Ты права, но все равно такое ощущение, что уже ничего не будет так, как прежде.

— А вдруг будет только лучше? — фыркает она. — Считайте с мужем в одной клинике будете работать. Об этом же каждая жена врача мечтает. Думаете, я не знаю, что такие как ваш муж дома почти не бывают? Знаю. А тут считайте, всегда рядом.

— Это меня и пугает, — тихо признаюсь сама себе, но она права. Мы так редко видимся, что кажется, мой перевод — это знак свыше.

— Хотя знаете, тут и обратная сторона есть. Видеть друг друга двадцать четыре на семь, не каждый выдержит.

— Ой, да ладно тебе. Мы десять лет в браке, пережили всё, что только можно. И командировки, и ночные дежурства, и ремонт, и ипотеку. Ничего, как-то справлялись. А тут... считай, всего лишь одна клиника, а отделения разные. Максимум где-то на операциях будем видеться. Ну что может пойти не так?

— Ой, Юля Валерьевна, — вздыхает она с такой мудростью, будто ей не двадцать восемь, а все сто. — Много времени с мужем — это зло. Я по себе знаю. Два месяца с моим в самоизоляции просидели и чуть друг друга не придушили. Придираетесь, раздражаетесь, а потом такой скандал, что мама не горюй.

К нам подходит старшая медсестра. Касается моего плеча.

— Юля, — начинает она тихо, глядя мне прямо в глаза. — Ты лучший детский реаниматолог в этой больнице. Может быть, во всём городе. Ты чувствуешь детей, ты видишь их болезни за версту, ты готова на стену лезть ради каждого. Но не забывай, что ты хоть и не по своей воле, но врываешься в его пространство. На его территорию. Кто знает, чем он там промышляет. Это же его закрытый островок безопасности. Он живет там той жизнью, о которой ты ничего не знаешь.

Я киваю, хотя внутри что-то ёкает. Но я не могу позволить себе сомневаться. Тем более приказ пришёл из Министерства, перевод уже оформлен. И потом, она преувеличивает. Глеб не такой. Он вдумчивый, серьёзный, чуть снобоватый на работе, но дома он совсем другой. Какой уж там островок безопасности? Я доверяю ему.

— Да ладно вам. Что ему от меня скрывать-то? — спрашиваю я, и замечаю, как сердце ускоряет темп. — Хорошо всё будет. Если вы не накаркаете, — стараюсь разрядить ситуацию, улыбнуться, но выходит слишком натянуто.

— Мы не каркаем, Юль, — качает она головой. — Мы предупреждаем. Видела я таких, как ты, у которых в глазах горят звёзды. А потом они гаснут, из-за ударов самых близких. Смотри, как бы хуже не стало. Много времени вместе — это правда вредно. Да и одна территория на двоих — это не всегда к добру.

Я смеюсь, чтобы прогнать холодок, пробежавший по спине.

— Девчонки, да ладно вам нагнетать. Мы же работать будем там, а не в обнимку в кабинете рассиживаться. У него операции, у меня реанимация. Пересечёмся, может, пару раз за день. И всё.

В этот момент за спиной раздаётся громкий звук, и дверь в реанимационный зал распахивается. Я оборачиваюсь и вижу бледное лицо дежурного фельдшера. Он запыхался, на лбу испарина.

— Юлия Валерьевна, срочно! — выдыхает он. — Срочный вызов. Ребёнок выпал из окна. Мама не доглядела. Малышу три года. Бригада уже на выезде, но нужен детский реаниматолог.

Я смотрю на него пару секунд. Три года. Выпал из окна. Как это обычно бывает с приходом тепла.

Я всегда езжу на такие выезды. Потому что это всегда риск. Всегда борьба со смертью, а я умею с ней бороться лучше всего, но сегодня… Я так надеялась, что мой последний день обойдётся без экстренных вызовов.

Я уже хотела попрощаться со своими пациентами, забрать свои вещи и поехать к Глебу. Я представляла, как зайду к нему в кабинет и скажу: “Привет, а я теперь работаю с тобой в одной клинике”, он обрадуется, обнимет меня, улыбнётся, и мы поедем отмечать.

— Я не…, — начинаю я, но фельдшер качает головой.

— У нас никого нет. Малышев на операции, Петрова в отпуске, остальные по вызовам. Юлия Валерьевна, ребёнок в критическом состоянии. Без вас там просто не справятся.

— Ладно. Только давайте поторопимся. Мы должны его спасти, — соглашаюсь я.

Срываю белый халат с плеч, оставляя его на спинке стула. Адреналин пульсирует в крови, мысли переключаются на пациента. Три года. Выпал из окна. Мать не доглядела.

— Юля, — старшая медсестра останавливает меня на секунду. — Береги себя. И с Глебом... будь осторожнее. Дурное предчувствие у меня что-то.

Я усмехаюсь, но это больше похоже на, что-то нервное, чем на смех.

— Давайте без этого. Это просто страх за малыша. Никаких предчувствий. Дайте мне спокойно вытащить его с того света и уйти на новое место.

Она отпускает мой локоть, и я бегу к выходу. Вылетаю на улицу, вдыхаю свежий воздух. Передо мной уже стоит реанимобиль, задняя дверца открыта, внутри два фельдшера собирают всё, что может пригодиться.

Запрыгиваю на борт, машина трогается с места, не дав мне даже пристегнуться. Дверь на ходу закрывается, включается сирена, и мы врываемся в поток машин, разрезая вечерний город.

Я смотрю в окно, в ушах уже нет ничьих голосов, только пульс собственного сердца и где-то на подкорке сознания одна навязчивая мысль: "Его островок безопасности. Там его жизнь. Там он может, что-то скрывать".