Развод. Долгожданный рассвет

Вторая глава

А он всё спит.

И это самое невыносимое. Он спит, сладко посапывая, в то время как мой мир прекращает своё существование. Он спит, пока Света смотрит на него с таким отчаянием, в котором я сейчас с ужасом узнаю не просто тревогу подруги, а молчаливую ярость женщины, имеющей на него право. То самое право, о котором я не подозревала.

Мы дружили пятнадцать лет. Она была той, с кем я могла говорить о нем часами. Слушала, советовала, поддерживала. Вот только не сказала, что оказывается вот уже три года как у нее был свой, особый ответ на все мои вопросы о муже. Их сын.

– Что... – голос срывается, и я делаю хриплый вздох. – Что ты сказала?

Но она уже не смотрит на меня. Все её внимание снова приковано к моему мужу, и её терпение лопается.

– Сергей! – она бьет его по щеке, а затем снова хватает за плечо и трясет с такой силой, что его голова болтается, как у тряпичной куклы. – Проснись, сволочь!

Он лишь бессмысленно мычит, и это последняя капля. Ее терпение лопается. Внезапно она подскакивает, ее взгляд падает на вазу с тюльпанами на столе. Одним резким движением она хватает ее, выбрасывает цветы и с силой выплескивает воду ему в лицо.

Его тело вздрагивает, как от удара током. Он резко, судорожно вдыхает и закашливается. Я замираю, наблюдая, как вода стекает с его лица на подушку, оставляя темные пятна. А она, не в силах остановиться, с размаху швыряет пустую вазу об стену. Хрусталь со звоном разбивается, и мелкие осколки веером разлетаются по комнате.

– Он знал, Юля! Он знал! – ее голос срывается на крик, когда она поворачивается ко мне. – Он знал, что Мише необходима операция. Врачи предупреждали, что нужна чистая кровь. А он... Что он наделал...

Она снова обрушивается на него, бьёт его кулаками по груди, по плечам. Каждый удар отдаётся во мне глухой, чужой болью. Я должна остановить это, но мои ноги словно вросли в пол.

Он, наконец, открывает глаза, но в них по-прежнему мутное, пьяное непонимание, тут же сменяющееся раздражением. Мне даже показалось, что в самой глубине его взгляда шевельнулся страх. Не за сына, нет, за себя, за свой раскрытый секрет. Но длилось это лишь долю секунды.

– Света, твою мать... – он пытается поймать её руки, его движения медленные, заплетающиеся. – Прекрати!

– Нашему сыну хуже! – кричит она ему в лицо.

Ее слова повисают в густой тишине, и от них по комнате словно ползут трещины. Мой взгляд упирается в узор на паркете – солнечный зайчик, прыгающий от только что взошедшего солнца. Мир продолжает жить с чудовищной, невыносимой нормальностью, а вокруг меня лишь сгущается тьма.

Я непроизвольно, до боли в руке, сжимаю край халата. Пальцы будто онемели, но я не могла их разжать.

– Понимаешь? Мише хуже! Как ты мог...

Она не договорила, задохнувшись в рыданиях. А я не могла отвести взгляд от него.

Я видела, как сознание медленно возвращается к нему, словно кто-то поворачивает ручку фокуса на размытой камере. Сначала в его глазах просто раздражение на кого-то, кто мешает ему спать. Потом зрачки медленно расширяются, вбирая в себя реальность.

Его тело сначала обмякает, а потом резко напрягается. Он пытается сесть, но пьяная слабость заставляет его рухнуть обратно на подушку. Глаза бегают от Светы ко мне, и я вижу, как в них зажигается и гаснет одна мысль за другой. Он не просто просыпается, он тонет в ледяной воде осознания.

Его пальцы судорожно впиваются в простыню, будто ища точку опоры в этом рушащемся мире, который он сам же и построил. Горло сжимается спазмом, и он сглатывает, пытаясь протолкнуть хоть какое-то слово, хоть какой-то звук, но получается только хрип.

Он смотрит на её искажённое лицо, потом медленно, очень медленно переводит взгляд на меня. И я всё вижу. Вижу, как в его глазах мелькает не раскаяние, а панический, стремительный расчёт. Сергей ищет оправдание. Ищет ложь, которая сработает прямо сейчас. Он спешно решает, кого из нас надо успокаивать в первую очередь.

– Юль... – начинает он, и его язык всё также заплетается, но в глазах уже не сон, а безумное, трезвеющее осознание своего положения. – Я... я всё объясню...

И тут Света издаёт звук, нечто среднее между рыданием и смешком. Горьким, ядовитым.

– Конечно, объяснишь, – её голос вдруг становится тихим и острым, как отточенная сталь.

Она смотрит на него с таким презрением, что ему физически становится плохо, и он отводит взгляд.

– Объяснишь. После того как нашего сына прооперируют.

Эти слова словно последний гвоздь в крышку гроба моего брака. Я больше не могу здесь стоять. Воздух, которым я дышу, отравлен. Муж, на которого я смотрю, чужой. А подруга… и не подруга вовсе.

Я поворачиваюсь и выхожу из комнаты. Медленно, не оглядываясь. Спина горит от их взглядов, но я больше не выдержу в такой компании ни секунды, просто рассыплюсь в пыль. Я иду по коридору, и мои ступни будто горят, оставляя на паркете следы из расплавленного стекла. Я захожу в нашу спальню и закрываю дверь.

Тишина. Только бешеный стук сердца в ушах. Я подхожу к тумбочке и беру оттуда нашу свадебную фотографию. Я смотрю на наши счастливые лица и пытаюсь понять, в какой момент всё пошло не так?

Пальцы сами сжимают рамку. Нет, скорее впиваются в неё так сильно, что, кажется, сейчас на ней проступит грязь и фальшь, которыми была пропитана наша жизнь. Суставы белеют. Хочется раздавить, уничтожить этот памятник собственной слепоте. Но я не могу. Потому что та девушка на фото ещё не знает. Она верит, что это навсегда. И мне кажется, если я разобью стекло, то окончательно разрушу её.

Ставлю фотографию на место. Рука дрожит. Я опускаюсь на край кровати, тот самый, где ещё недавно искала его тепло, и тогда, сквозь онемение прорывается первая волна. Не плач. Не крик. А тихое, беззвучное судорожное содрогание, выворачивающее душу наизнанку.