Развод. Долгожданный рассвет

Шестая глава

Я с трудом сделала шаг, потом другой, отрываясь от шкафа. Ноги сами несут меня в ванную, где я включаю ледяную воду и с силой тру ладонью губы, пока кожа не начинает гореть. Вот только ощущение его собственнического прикосновения, этого поцелуя-клейма, никуда не уходит. Оно словно отпечаталось внутри.

Я возвращаюсь из ванной в нашу комнату и словно её не узнаю. Она кажется гиблым, мрачным, отравленным болотом, а не тем тёплым и уютным местом, где мы смеялись до слёз, зарывшись в одно одеяло, строили планы на будущее, а он шептал, что ради моего счастья готов свернуть горы.

Горы. Он их и впрямь свернул. Только рухнули они на меня.

Я смотрю на эту женщину, и, мне кажется, я вижу незнакомку, чью жизнь только что разнесли в щепки. И да, на её месте теперь пустота. Впрочем, так и должно быть. Да и что я хотела там увидеть после того, как узнала правду?

Вся наша совместная жизнь, все мои надежды и мечты о материнстве, для Сергея были просто надоевшей женской причудой. А его собственный сын, его плоть и кровь оказался досадной оплошностью, проблемой, которая мешает его полноценной жизни.

Я дёрнула ручку шкафа, но больше не прикасаюсь к его вещам. Они для меня словно отравлены ядом, хотя буквально вчера я разглаживала все стрелочки на его рубашках, чтобы никто не мог даже подумать, что его жена не следит за его внешним видом. А оказывается, надо было следить не за внешним, а за внутренним.

Как я вообще могу думать о том, что было между нами, учитывая, чем закончился наш последний разговор? А если бы он не сдержался? Что тогда? Я бы молча глотала слёзы от боли и обиды? Или ещё хуже того, это был бы мой последний разговор?

Мысль ошеломляет, выбивая остатки сомнений. Нет, хватит. С меня довольно.

Я словно на автомате достаю чемодан и начинаю собирать в него свои вещи: джинсы, футболки, платья, нижнее бельё. Отправляю туда не глядя всё, до чего могу дотянуться. Далее паспорт, ненавистное свидетельство о браке, кошелёк, телефон.

Уже практически на выходе из комнаты ловлю себя на мысли бросить последний взгляд на комнату, но силой заставляю себя этого не делать и выхожу не оглядываясь. В коридоре валяется разбитый цветочный горшок, через который я перешагиваю, не позволяя себе начать всё это убирать.

В прихожей я хватаю ключи от своей машины, и это кажется единственным, что ещё осталось по-настоящему моим. Куда теперь? Мысли метались, словно раненые птицы, не находя живого места.

Родители?

Горький ком подкатил к горлу. Нет. Сейчас я просто морально не готова встретиться с немым укором в их глазах. Для них развод – это позор, крах, признание собственного поражения. Они будут смотреть на меня и видеть не свою дочь, а провал. Ошибку.

Да, им будет больно за меня, но их боль будет тихой, укоряющей, заставляющей оправдываться. Они начнут вспоминать: «А помнишь, какой он был замечательный, когда ухаживал? Как ты была счастлива с ним?», и превратят мою боль в ностальгию по тому, чего, оказывается, никогда не было. Или ещё хуже, начнут оправдывать его.

Их мир прочен и незыблем, а мой рухнул за одно утро. Я не смогу донести до них эту хрупкую, страшную правду.

И тогда, как спасательный круг, в сознании всплыло одно-единственное имя. Ангелина. Кажется, кроме неё у меня больше ничего и не осталось в этом рушащемся до самого основания мире. Она, как никто другой, поддержит и поймёт меня. Её спокойные глаза, её умение просто быть рядом, не требуя объяснений, кажутся сейчас живительным глотком в этом океане боли. Хотя бы на час. Хотя бы просто чтобы не сойти с ума в полном одиночестве.

Дорога до её дома промелькнула размытым кадром. Я ехала, сосредоточившись на единственной доступной мне сейчас цели, цепляясь за руль, чтобы не разлететься на тысячи осколков. Вот только мне пришлось сделать несколько лишних кругов, прежде чем я смогла найти парковочное место.

Город жил своей жизнью, и его обыденность казалась мне жестоким издевательством. В какой-то момент даже мелькнула мысль, что мне сюда не нужно, но вот какой-то мужчина медленно вывернул с парковки, и я тут же заехала на его место, подрезая другую машину. Мне даже что-то настойчиво кричали в спину, но это было последнее, на что я сейчас была готова обращать внимание.

Подъезд. Домофон. Я набрала номер её квартиры.

– Гель, прости, что без предупреждения, но я больше не знаю, куда мне идти…

В трубке послышалось короткое, напряжённое:

– Юля?..

Не «Привет!», не «Какой сюрприз!», а короткое, выдохнутое имя, в котором читалась тревога.

– Да, можно я… поднимусь?

Пауза. Слишком долгая.

– Конечно… Поднимайся.

Воздух в подъезде был густым и спёртым, и я с трудом дождалась, когда двери кабинки лифта открылись. Я прислонилась лбом к прохладной стенке, пытаясь остудить пылающую кожу. Поднявшись на нудный этаж, я вышла на лестничную клетку. Её дверь была немного приоткрыта, всё как обычно, но почему-то каждый шаг отдавался гулкой тревогой внутри.

Я вошла в прихожую, наполненную знакомым, уютным запахом корицы.

– Прости, мне так неудобно, что я буквально вломилась к тебе, – мой голос звучит хрипло и чуждо, – просто…

Я закрываю дверь, поворачиваюсь и замираю, словно наткнувшись на невидимую стену. Передо мной стоит Ангелина. Она выглядит ужасно растерянной, а в глазах читается такая мучительная жалость, что у меня холодеет внутри. Вот только это всё блекнет в тот момент, когда на краю дивана я замечаю Свету.