Развод. Долгожданный рассвет

Восемнадцатая глава

Поездка к отцу занимает сорок минут. Сорок минут тишины, в которой слышен лишь гул мотора и шум живущего своей жизнью города. Я сжимаю и разжимаю пальцы на руле, проговаривая про себя аргументы, как мантру: «У него сын от Светы, и всё это знали, только я одна была слепа».

Но по мере того как знакомые улицы сменяют друг друга, а на смену городского пейзажа приходят частные дома с аккуратными палисадниками, мантра тает. На её месте поднимается что-то другое, что-то тёплое и колючее одновременно – ностальгия по дому.

Вот гараж, где папа когда-то чинил мой велосипед. Вот скамейка, на которой мы с мамой летними вечерами щёлкали семечки и сплетничали о соседях. Вот клён, под которым в шестнадцать меня впервые поцеловал пухлый Толя из параллельного класса, а я потом рыдала от восторга и ужаса в ванной.

Каждый метр этой земли пропитан воспоминаниями, которые давали веру в то, что мир держится на простых, незыблемых вещах: родительском слове, крепости семьи и верности друзей. И ту наивную, глупую и всё же счастливую Юлю, сейчас словно привезли сюда на казнь.

Я паркуюсь на привычном месте и минут пять просто сижу, глядя на дом. Розовые шторы на кухне – мамины любимые. Папины ботинки, аккуратно выставленные на крыльцо. Идиллия. Красивый фасад, за которым столько лет молчания и жизни на руинах собственного счастья.

Я делаю глубокий вдох и выхожу. Дверь открывается, прежде чем я успеваю подойти к калитке. Отец стоит на пороге, и на его лице явные признаки недовольства и разочарования.

– Заходи, – бросает он через плечо, разворачиваясь и уходя вглубь прихожей.

Запах дома обволакивает меня, вызывая ещё больше воспоминаний. Отец садится в своё кресло у окна, указывая мне на диван напротив.

– Ну? – говорит он.

Всего одно слово, от которого физически веет его раздражением.

– Рассказывай, что ты там нафантазировала?

Я сажусь на край дивана и складываю руки на коленях, чтобы не выдать своего волнения.

– Я ничего не фантазировала, пап. У Сергея есть ребёнок. Более того, он не просто изменил мне, а сделал это со Светой, ты же помнишь её?

– Бред, – отрезает он. – Кто тебе такую чушь в голову вбил? Светка? Завидует, что ли? Или ты сама додумала? Сергей хороший муж, который обеспечивал тебя, на руках носил, а ты что? Детей ему родить не можешь, вот и ищешь крайних.

Каждое слово – точно удар ножом в солнечное сплетение, и эта боль не придуманная, а физическая, выворачивающая наизнанку.

– У мальчика лейкоз, и ему нужна операция. Света ворвалась к нам в квартиру и всё рассказала, когда Сергей не пришёл на операцию. Это не бред. Это факт. Более того, какой из него семьянин, если он даже не в состоянии помочь собственному ребёнку.

– Факт! – отец внезапно вскипает и хлопает ладонью по подлокотнику. – Факт, что ты не смогла его удержать. Факт, что ты довела мужчину до того, что он пошёл на сторону. Свою семью не сберегла, а теперь тут со сказками приехала. И при всём при этом твоя мать оказалась в больнице из-за твоих прихотей, а тебе хватает наглости звонить и говорить мне, что с ней всё хорошо?

Он практически кричит, и в его крике нет места моей боли, есть только его картина мира, которая дала трещину, и он яростно замазывает её, обвиняя меня.

– Я его не «довела», – голос мой начинает дрожать, и я ненавижу себя за эту слабину. – Он сам сделал свой выбор.

– А ты что, ангел? – отец словно переходит в наступление. – Идеальная? Может, это ты ему отказывала раз за разом? Может, так же мозги пудрила, как и мне сейчас пудришь? Если мужчине что-то нужно, значит, ты должна дать. Не дала, вот он и нашёл, кто даст. Законы жизни, дочка. Я что, плохо тебя учил?

Меня тошнит. Буквально. Горло сжимает спазм от той самой «мудрости», которой он, наверное, утешал маму и называется она: «Сама виновата».

– Он отец чужого ребёнка, папа! – больше не сдерживаюсь и вскакиваю с дивана. – Он годами врал мне прямо в глаза. Но видимо, ему этого мало, потому что он считает своего сына… недоразумением.

– И правильно, потому что Сергей выбрал тебя, вашу семью, – отец тоже поднимается, и он снова, прямо как в детстве, кажется огромным, как скала. – А ты её рушишь, и, ко всему прочему, позоришь нас с матерью. Ты об этом подумала?

Он подходит ко мне вплотную и меня буквально накрывает волной его злости.

– Вернись к мужу и попроси прощения. Будь мудрой женщиной, закрой глаза на его оплошность. Мужчины – они такие. Баб у него, может, ещё с десяток было, но главное – он с тобой. Он дал тебе защиту, дом и статус, а ты всё это готова разрушить из-за своей гордыни.

Я отступаю на шаг, и в груди, к моему удивлению, больше не остаётся ни боли, ни гнева. Я смотрю на этого человека и понимаю, что он не отец. Он страж тюрьмы, в которую посадил мою мать, и теперь предлагает мне ту же самую камеру взамен на тишину и видимость благополучия.

– Я не вернусь, – говорю тихо, но так, что в гробовой тишине комнаты это звучит словно выстрел. – Я подала на развод, и сейчас я говорю с тобой в надежде, что ты принимаешь моё решение, иначе… мы попрощаемся.

Он замирает, и его лицо искажается гримасой, в которой смешались неверие, ярость и что-то похожее на животный страх. Но страх не за меня, а перед тем, что его идеальный мирок вот-вот рухнет.

– Значит, так, – его голос становится тихим, отчего у меня по телу пробегает дрожь. – Если я не смог достойно тебя воспитать, то я помогу ему образумить тебя и вернуть на правильный путь.

Его слова повисают в воздухе, и каждый слог впивается в кожу, оставляя ледяные ожоги. Я больше ничего не говорю. Мне нечего сказать человеку, который только что перестал быть для меня отцом.

Я разворачиваюсь, подхватываю сумку и иду к выходу. Мои шаги гулко отдаются в прихожей, где на вешалке всё ещё висит моя старая кофта, как жалкий, немой свидетель другой жизни.

– Юля!

Его окрик заставляет меня замереть на пороге, но я не позволяю себе обернуться, спиной чувствуя его тяжёлый, ненавидящий взгляд.