Развод. Долгожданный рассвет

Девятнадцатая глава

Слова отца настолько шокируют, что я резко оборачиваюсь, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. В это же время входная дверь распахивается с такой силой, что с громким стуком ударяется о стену.

Я замираю, и мир сужается до ощущения человека позади меня. Меня окутывает знакомым, тошнотворным ароматом дорогого парфюма, но мозг до последнего отказывается верить: это невозможно. Он не мог... не знал, что я буду тут.

– Юлечка, – произносит Сергей, разрушая последние надежды на то, что это ошибка. – А вот и я.

Его ладонь обхватывает мою шею. Не душит, но при этом заставляет запрокинуть голову, открыв горло и делая меня наиболее уязвимой.

– Всё, дорогая, – тихо, почти ласково говорит он мне в волосы. – Добегалась.

Я бросаю взгляд на отца, который видит всё это. Видит, как его зять обращается с его дочерью и на его лице не отражается ужас. Наоборот, на нём расцветает одобрение, словно наконец-то нашли язык, который я, такая строптивая, смогу понять.

– Женщина должна знать своё место, Юля, – говорит отец, и его голос звучит спокойно, почти назидательно. – А место её – рядом с мужем.

– Спасибо, Тарас Степанович, – отвечает Сергей. – Спасибо, что поддержали. В наше время редко встретишь настоящего мужчину, который понимает, что главное – это семья.

– Да брось, Серёж, – отвечает отец, и в его тоне впервые за весь вечер звучит что-то похожее на тепло. – Мужик всегда поймёт мужика. Мы же заодно, за самое главное, чтобы в семье всё было ладно.

Они говорят через меня, как будто меня нет. Как будто я – непослушная собака, которую один мужчина передаёт другому, давая советы по обращению.

Сергей кивает, и его пальцы слегка сжимаются. Предупреждающе.

– Ты слышишь, Юль? Заставила же ты нас всех понервничать. Мать в больницу упекла, отца расстроила. Пора уже за ум браться, – словно неразумному ребёнку объясняет он. – А вам ещё раз огромное спасибо за то, что позвонили.

«Позвонили». Слово пробивает насквозь и вонзается прямо в мозг. Отец. Позвонил. Ему. Я резко дёргаю головой, пытаясь вырваться из его хватки, и практически выкрикиваю:

– Ты… Ты позвонил ему?

В наступившей тишине отчётливо слышится его тяжёлый, одобрительный вздох.

– Конечно, позвонил, потому что семью спасать надо. Я хочу, чтобы он тебя вразумил, пока не стало слишком поздно. Не дело это, когда жена своевольничает.

Я резко дёргаюсь вперёд, потому что злость превышает все допустимые границы, но мой муж перехватывает меня за локоть, закручивая руку за спину. Больно и унизительно.

– Не дёргайся, – шипит он мне на ухо. – Ты уже и так слишком много себе позволила. Мы сейчас же возвращаемся домой.

– Я никуда с тобой не пойду, – отвечаю голосом, полным презрения.

– Перестань позориться перед отцом, – он толкает меня, заставляя пройти дальше в дом, в гостиную, туда, где только что мы пытались поговорить с отцом.

– Видишь, до чего доводит своеволие? – спрашивает отец, а затем продолжает голосом, не терпящим возражений. – Сергей с тобой поговорит. По-мужски. А я пока съезжу навестить мать.

– Папа! – вырывается у меня последний, отчаянный крик.

Но он спокойно идёт к выходу, видя, как его зять, силой ведя его дочь дальше в дом, и никак не препятствует этому. Звук закрывшейся двери звучит громче любого взрыва. Это словно звук захлопнувшейся клетки, в которой я осталась один на один с диким зверем.

– Видишь? – спрашивает Сергей, когда мы остаёмся одни. – Все устали от твоих выходок. И твой отец, как никто другой, понимает, что в семье должен быть порядок.

Сергей толкает меня, к тому самому дивану. Его хватка ослабевает, он разворачивает меня и силой усаживает на него, при этом его ладони тяжело ложатся мне на плечи, прижимая к спинке.

– Сиди. И дыши, пока можешь дышать ровно, – говорит он, отступая на шаг.

Он стоит надо мной, заслоняя весь остальной мир, и я вижу только его силуэт и холодный блеск глаз.

– Отец просил меня, чтобы я тебе как следует всё объяснил.

«Объяснил». Тот же спектакль, только декорации другие. Теперь мы не в нашей спальне, где я могла закрыть глаза и сделать вид, что это кошмар. Мы в доме моего отца, который только что предал меня.

– Объяснил, что? – мой голос звучит хрипло, но без дрожи. – Что ты и мой отец – два сапога пара? Что вы оба считаете, что женщина – это собственность, которая должна молчать в тряпочку и быть благодарной за пинок под зад? Это и есть твоё объяснение?

Его лицо искажается, и, мне кажется, я даже вижу, как дрогнула мышца на его щеке.

– Ты... – начинает он, но я его перебиваю.

– Я говорю всё так, как есть. Ты просто трус. Трус, который боится собственного ребёнка, боится ответственности, боится, что его уютный мирок, где у тебя есть и жена, и любовница на подхвате, рухнет. О да, вы с отцом нашли друг друга. Два труса в одном болоте. Поздравляю.

Он замирает. Воздух в комнате наэлектризован до предела. Я вижу, как его руки сжимаются в кулаки, а затем он делает глубокий вдох, и на его лице появляется странная, почти восхищённая улыбка, но от этой улыбки мне вдруг становится по-настоящему страшно.

– Значит договориться по-хорошему не получится. Жаль, – произносит он, и его рука тянется к внутреннему карману пиджака. – Тогда я сейчас тебе кое-что покажу.