Развод. Доставлено курьером

Глава 14

— Прости.

Его голос прозвучал хрипло, надломлено. Одно слово, которое повисло в воздухе между нами, тяжелое, как камень.

Я продолжала сидеть неподвижно, сжимая остывшую чашку обеими руками. Фарфор был едва теплым, шершавым под пальцами. Смотрела на него через всю кухню, на этого мужчину, с которым прожила десять лет. Делила постель. Мечтала о будущем.

Незнакомца.

— Я думала, ты скажешь, что все это неправда, — выдавила я наконец. Голос прозвучал ровно, почти безжизненно, словно не мой. — Что она сумасшедшая. Что врет. Что это какая-то ошибка.

Андрей провел рукой по лицу, потер глаза. Пальцы задержались на переносице, массируя, словно пытаясь прогнать головную боль. Сделал шаг в кухню, остановился у стола. Не сел. Стоял, опустив руки вдоль тела, сгорбившись, будто нес на плечах непосильный груз.

— Хотел, — признался он тихо, не поднимая глаз. — Хотел сказать, что это неправда. Но... — он замолчал, сглотнул, кадык дернулся на горле. — У нее достаточно доказательств моей измены. Фотографии. Переписка.

Каждое слово резало, как лезвием по живому. Доказательства. Фотографии. Переписка. Он не просто встречался с ней украдкой, стыдясь, скрывая. Он встречался настолько открыто, что остались следы. Целая коллекция их... чего? Любви? Романа? Связи?

— Почему? — я медленно подняла глаза на него, и в этом движении была вся моя усталость, вся моя боль.

Он опустился на стул напротив, тяжело, словно ноги подкосились. Дерево скрипнуло под его весом. Положил локти на стол, уронил лицо в ладони. Сидел так долго, молча, собираясь с мыслями или с духом. Я ждала, не торопила. Просто смотрела на его склоненную голову, растрепанные волосы, сутулые плечи.

— Не знаю, — наконец выдавил он, не поднимая головы; слова звучали глухо сквозь ладони. — Я много думал об этом последние недели. Пытался понять сам, как это произошло. Когда все началось... — он поднял лицо, и я увидела его глаза — красные, воспаленные, с темными кругами. — Моя фирма почти банкрот, Оля.

Я замерла. Воздух застыл в легких. Банкрот?

— Я думал, первые два года были тяжелыми, — продолжал он, и каждое слово давалось с трудом. — Бесконечные кредиты, долги, бессонные ночи. Но на третий и четвертый год мы стали расширяться. Новые контракты. Заказы. Прибыль. Казалось, все идет отлично. Я думал вот оно, получилось. Мы прорвались.

Он сжал кулаки на столе, костяшки побелели.

— А потом кризис. Отказ в поставках. Партнеры разорвали договоры в одностороннем порядке. Клиенты не платили по счетам. И последние два года мы едва держимся на плаву. Балансируем на грани. Каждый месяц я думаю — все, конец, не выплывем.

Он поднял голову, посмотрел на меня, и в его взгляде читалось столько боли, столько отчаяния, что на мгновение мне стало его жаль.

— Я был зол, Оля. На себя, на обстоятельства, на весь этот гребаный мир. Считал себя ничтожеством. Неудачником, который не может обеспечить семью.

Он провел ладонями по лицу, вытирая выступившую испарину.

— Мне казалось... — он запнулся, с трудом подбирая слова. — Мне казалось, тебе легко. Что ты просто работаешь, получаешь зарплату, приходишь домой. Тебе не нужно каждый день думать о том, как заплатить налоги. Откуда взять деньги на зарплату сотрудникам. Как закрыть дыру в бюджете. Ты просто... живешь. А я... я тонул. И не мог тебе об этом сказать. Не мог признаться, что твой муж — неудачник.

Слова долетали до меня словно сквозь толщу воды, приглушенные, искаженные. Мне легко? Легко каждый месяц сводить концы с концами? Легко считать каждую копейку, чтобы хватило на продукты, на одежду Лизе, на коммунальные платежи? Легко знать, что если я заболею, если не смогу работать — семья останется без средств к существованию? Легко тащить на себе весь быт, ребенка, дом, хозяйство, пока он занимается своей мечтой?

— И тут она... — его голос стал тише, глуше, почти шепотом. — Алина. Мы познакомились на деловом ужине. Она работает в рекламном агентстве, с которым мы сотрудничали. Такая легкая. Свободная. Улыбалась мне, смеялась над моими шутками. Ей не нужно было ничего объяснять. Она просто... была рядом. Восхищалась мной. Верила в меня. Говорила, что я талантливый, что все получится.

Каждое слово било под дых. Я представляла их встречи. Ужины при свечах. Смех. Комплименты. Легкость. Пока я дома мыла посуду, укладывала Лизу спать, стирала его рубашки.

— Мне тоже было трудно, Андрей, — перебила я, едва выговаривая слова сквозь сжатое горло. — Очень трудно. Но я не искала утешение в объятиях другого мужчины.

Он вздрогнул, как от физического удара. Закрыл лицо руками, плечи ссутулились еще сильнее.

— Оль...

— Когда это с нами произошло? — я встала резко, стул скрипнул по полу. Прошлась по кухне, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь. — Когда мы перестали говорить друг с другом? Когда ты решил, что легче пойти к другой женщине, чем прийти домой и сказать мне: «Оля, у меня проблемы. Мне нужна твоя поддержка»?

Тишина. Он сидел, опустив голову, не отвечая.

— Когда ты решил, что я враг? — продолжала я, и в моем голосе звучала боль, которую больше невозможно было скрывать. — Что я не пойму? Не поддержу? Я же спрашивала? Я предлагала помощь! Я твоя жена, Андрей! Десять лет! Десять лет мы вместе!

— Не знаю, — прошептал он наконец хрипло, едва слышно. — Не знаю, когда это случилось. Когда мы стали чужими. Но мы можем все исправить, Оль. Правда можем. Можем начать сначала.

Он поднялся, шагнул ко мне, протянул руки.

Я отстранилась. Резко, инстинктивно. Отступила на шаг назад, прижавшись спиной к холодной столешнице.

— Я не могу, — слова вырвались шепотом. — И не хочу… не сейчас.

— Оля, пожалуйста...

— Мне так невыносимо больно, Андрей, — голос надломился, и я замолчала на мгновение, борясь с подступающими слезами. — Так больно, что тяжело дышать. Понимаешь? Я смотрю на твои губы, на твои руки и думаю лишь о том, что ты обнимал ее этими руками. Целовал ее этими губами. Шептал ей на ухо слова, которые должны были принадлежать только мне.