Развод. Драмы больше нет

Глава 2

Я прошла по коридору, не видя ничего.

Звук собственных шагов был глухим и безжизненным. Из-за дверей других аудиторий доносились голоса преподавателей — ровные, деловитые. Кто-то объяснял теорему. Кто-то спорил об исторических фактах.

Обычный учебный день. Мир продолжал вращаться с идиотским, оскорбительным постоянством.

Но только не для меня. Мой мир замер, словно муха в янтаре. Мне казалось, что я больше не дышу, не живу, не существую.

Ноги сами вынесли меня к лестнице. Я не пошла вниз, к выходу. Я поднялась на этаж выше. Туда, где были кабинеты кафедр и уборная для преподавателей. Инстинкт гнал меня в самое безопасное, самое безлюдное место.

Дверь в женский туалет показалась невероятно тяжелой. Я толкнула ее, буквально навалившись, зашла и щелкнула замком. Оказавшись в кабинке, я прислонилась лбом к прохладной перегородке. Дышать стало чуть легче.

И тут меня накрыло. Не плач. Не истерика. А дикая, яростная дрожь. Все тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. Зубы застучали. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь взять себя в руки.

«Не сейчас. Только не сейчас. Ты не можешь развалиться здесь, в институтском туалете».

Я вытащила телефон. Экран снова пылал уведомлениями. Десятки сообщений в том самом чате. Кто-то уже удалил видео, но цепочка комментарием росла со скоростью эпидемии.

«ОГО»
«ЭТО ЧТО ТОЛЬКО ЧТО БЫЛО»
«капец полный»
«как она вышла вообще… респект»
«ребят, удаляем нахер, а то проблемы будут»
«слишком поздно, я уже скрин сделал»

«ты дебил конченный!!!! Удали быстро!!!!»

Я сбросила все уведомления н ев силах вновь погружаться в эту грязь.

Потом звонки. Сначала от Людмилы Петровны, завкафедры. Я сбросила. Потом — от секретаря ректора. Сбросила. Потом замигал знакомый, вызубренный наизусть номер.

МАКСИМ.

Мое сердце, которое, казалось, остановилось, дико заколотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Палец сам потянулся к красной кнопке. Я отклонила вызов. Он перезвонил мгновенно. Снова отклонила.

На экране всплыла смс от него: «АНЯ. ГДЕ ТЫ? ЭТО НЕ ТО, ЧЕМ КАЖЕТСЯ. ПОЗВОНИ МНЕ СРОЧНО».

Я тупо смотрела на эти слова. «Не то, чем кажется?». Гениально. А чем оно кажется, Макс? Театральная постановка? Как плохой монтаж?
Я бы Оскара дала и сказала: «Верю!».

Из глубин памяти всплыла его фраза, сказанная на прошлой неделе за ужином: «Знаешь, с этой новой группой просто беда. Одна, Карина, кажется, так активно тянет руку, вечно с вопросами после пары. Надоедает». Он сказал это с легкой, уставшей улыбкой. А я, дура, потрепала его по руке: «Бедный ты мой, загруженный. Выгораешь, наверное».

Меня чуть не вывернуло от внезапного приступа тошноты. Я оперлась о стенку, глотая воздух.

Тут в голове щелкнул какой-то тумблер. Тот самый, который всегда спасал меня в кризисных ситуациях — на экзаменах, при дедлайнах, во время скандалов на кафедре.

Тумблер на отметку: «действовать».

Я разблокировала телефон и, стиснув зубы, чтобы они не стучали, открыла чат группы. Написала одно сообщение:

«Уважаемые студенты группы 3-2. Видеоматериал, распространенный сегодня в чате, является частной информацией, распространение которой может повлечь за собой последствия, предусмотренные законодательством. Всем рекомендую удалить файл и не участвовать в его дальнейшем распространении. Также категорически запрещаю обсуждение любых тем, кроме учебных. Текущая тема семинара — драматургические конфликты у Островского. Готова ответить на вопросы по теме в рабочем порядке. Соколова А.С.»

Отправила. Без смайликов, без точек над «ё». Сухо, официально, с угрозой. Пусть думают, что я железная. Пусть опасаются. Страх — отличная замена жалости.

Потом я открыла список контактов, пролистала до буквы «И» и нажала на имя «Игорь Безбашенный (адвокат)». Так он сам себя записал в моем телефоне лет пять назад, после того как вытащил меня из истории с незаконным, как оказалось, сбором на ремонт кафедры.

Он ответил на втором гудке. В трубке послышались звуки автострады и его спокойный, слегка хриплый от сигарет голос:
— Анют, привет. Не ври, что звонишь просто поболтать. На тебя даже рингтон всегда звучит иначе. Из серии «дела-труба».

— Игорь, — мой голос прозвучал чуждо, но твердо. — Мне нужен адвокат. По бракоразводному. И, возможно, по защите чести и достоинства. Слушай, у меня тут… — голос дрогнул, и я стиснула телефон так, что жалобно скрипнул пластик. — Тут такое видео появилось в студенческом чате. Максим. Со студенткой.

В трубке воцарилась тишина, нарушаемая только шумом машин. Потом Игорь тихо, безо всякой иронии, выдохнул:
— Блядь. Это серьезно. Ты где сейчас?
— В универе. В туалете на четвертом этаже.
— Сиди там. Не выходи, пока не приеду. Ни с кем не говори. Особенно с ним. Выключи телефон или переведи на беззвучный. Через двадцать минут я буду у главного входа. Ты сможешь спуститься?
— Смогу, — сказала я с гораздо большей уверенностью, чем чувствовала.
— Молодец. Держись, сестренка. Сейчас разберемся. Щас мы им устроим такой трагифарс, что Островский в гробу перевернется.

Он бросил трубку. Я выключила звук у телефона, положила его в сумку и посмотрела на свое отражение в потускневшем зеркале над раковиной. Бледное лицо, огромные глаза, подведённые чёрным карандашом, который почему-то не поплыл. Видимо, качественный. Губы сжаты в тонкую, бледную ниточку. Я выглядела как призрак.

«Трагифарс, — повторила я мысленно. — Акт первый: Разоблачение. Анна Соколова, без пяти минут кандидат филологических наук, преподаватель высшей категории, обнаруживает, что её брак — бутафория. Муж — главный злодей. А она… она что? Несчастная героиня?»

Я набрала в ладоши холодной воды, аккуратно промокнула лицо ледяными ладонями, смахнула влажные пряди со лба. Потом достала из сумки помаду. Ярко-красную, почти вызывающую. Провела ей по губам, глядя в зеркало. Отражение стало чуть менее призрачным. Чуть более опасным.