Развод. Драмы больше нет

Глава 6

В салоне несколько минут царила тишина. Потом Игорь шумно выдохнул:
— Господи, как псих какой-то. Ты в порядке?
— Нет, — честно ответила я, чувствуя, как дрожь наконец-то накрывает меня с головой.

— Давая я за руль сяду?

Я лишь часто закивала, паркуясь на ближайшем пятачке.

Мы поменялись местами, но продолжали стоять.
— Анют, я рядом, — Игорек положил свою руку на мои озябшие пальцы.

— Мне нужно немного времени собрать себя в кучу. И я решу, что делать. Просто... отвези нас, пожалуйста, к вам. И... есть у вас перекись? Для Марсика. Он, кажется, лапу о стекло поранил, когда испугался.

Сказав это, я расплакалась. Тихо, почти беззвучно, глотая соленые слезы и глядя на темную дорогу впереди. Это были слезы не слабости. А того самого катарсиса. Окончательного, бесповоротного расставания с иллюзией, что в человеке, которого ты любила, осталось что-то человеческое.

Мы ехали в почти полной тишине, нарушаемой только прерывистыми всхлипываниями Марсика на заднем сиденье и моим собственным неровным дыханием. Дрожь, наконец, отпустила, сменившись ледяной, тошнотворной пустотой.

Игорь первым нарушил молчание, но его голос был непривычно мягким, без привычной ироничной шероховатости.
— Лапу он, кажется, действительно поранил. Но перекись дома есть. И бинты. И вата. И даже собачий корвалол в виде лишнего куска вареной курицы.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжал ком.
— Аня, — он помедлил. — То, что он сказал... про семь лет, про баб этих... Ты это в голову не бери. Я всегда знал, что он конченный, но ты так его любила, я бы никогда не стал лезть со своими советами.
Я снова кивнула, потом покачала головой, запутавшись в собственных реакциях.
— Я... я не знаю, — прошептала я наконец, и голос мой прозвучал хрипло и чуждо. — Он же прав, в чем-то. Я и правда сидела. Ждала. Улыбалась. Строила из себя... из себя эту идеальную картинку. «Жена ректора». А кто я сама?
— Ты Анна Соколова, — резко сказал Игорь. — Блестящий преподаватель. Которая на третьем курсе заставила меня, конченного технаря, прочесть всего Достоевского и понять его. Которая защитила кандидатскую на материале, от которого у всех глаза на лоб лезли. Которая на кафедральном собрании поспорила с матерым профессором и отстояла свою программу. Вот кто ты.

Я смотрела на темные улицы, по которым мы ехали, и его слова наталкивались на глухую стену внутри.
— А сейчас я та, из-за которой два взрослых мужика чуть не подрались во дворе, как гопники. Та, чье лицо теперь у всего университета ассоциируется с похабным видео. Та, у которой нет дома.
— Дом — не там, где стены, — отрезал Игорь, но звучало это как дежурная утешительная фраза, и он сам это понял. Вздохнул. — Ладно, забей. Не слушай меня. Давай лучше технически. Что завтра?

Вопрос повис в воздухе. Завтра.
— Завтра... — я сглотнула. — Завтра я должна прийти на работу. Три пары. Встать перед теми же студентами. Пройти по коридорам, где все будут смотреть, шептаться, тыкать пальцем. Не знаю, смогу ли…
— Нет. Ты не «должна». Ты сможешь, — поправил он. — Будешь... как мина замедленного действия. Которая тихо идет на свои пары, преподает, а вокруг все уже знают, что она взведена. И боятся даже пискнуть. Наденешь лучший костюм, сделаешь безупречный макияж. На любые провокации будешь реагировать холодным, напускным, непробиваемым спокойствием, обрывая их и ставя на место. Это их не касается.

Машина свернула в его двор. Он выключил двигатель, но не двинулся с места.
— Слушай, — сказал он, глядя прямо перед собой на темное стекло. — Он проиграл сегодня. По всем фронтам. Он потерял лицо, потерял контроль над собой, да и над тобой тоже. И он это понял. Поэтому он рвал и метал. Но такая злоба... она не уходит. Она ищет выход. Он будет пытаться давить через универ. Через общих знакомых. Может, даже через маму твою попробует. Ты готова к этому?

Я закрыла глаза. Перед глазами снова стояло его окровавленное, искаженное ненавистью лицо.
— Нет, — честно ответила я. — Я не готова. Я хочу залезть в нору с Марсиком и не вылезать.
— Но ты не сделаешь этого.
— Нет, — выдохнула я. — Не сделаю. Потому что если я залезу в нору, то он победил. И тогда... тогда эти семь лет правда были пустотой. А они не были. Я не была пустотой. Моя работа, мои студенты, мои мысли... они были настоящими. Просто... не для него.

Игорь обернулся ко мне, и в свете фонаря во дворе я увидела на его лице что-то вроде уважения.
— Вот и говоришь, что не знаешь, кто ты. Знаешь. Просто забыла немного. Давай вылезай. Сейчас будет курица, перекись, что там еще нужно… И ты позвонишь маме. Из первых уст, как есть. Чтобы предупредить. Сказать, если он позвонит — вешать трубку. Это важно.

Мы вышли. Марсик нехотя поплелся за нами, припадая на одну лапку. Я не выдержала и взяла его на руки.

В подъезде пахло тушеной капустой. Это было так, по-домашнему, что мне снова стало не по себе.

Игорь открыл дверь в свою небогатую, но уютную трешку, и нас встретил радостный лай его сеттера Бруно и крики детей из дальней комнаты.

И вот я сидела на кухне на том самом диване. Марсик, наевшись курицы и получив свою порцию любви и заботы (оказалось, что тревога ложная, а ранка маленькая), устроился у моих ног, тяжело вздыхая. Передо мной стоял чай. И с укором темнеющий экраном телефон.

— Звони, — сказал Игорь, стоя у плиты и помешивая в кастрюле пельмени. — Я тут.