Развод. Драмы больше нет

Глава 7

Игорь вложил мобильный мне в ладонь.

— Давай же!

Я набрала номер мамы, уставившись в потертый пластик стола. Игорь встал у плиты, отвернувшись, делая вид, что занят, но его молчаливая поддержка окутывала меня. Его спина была повернута ко мне, но я чувствовала его напряженное внимание — он не шумел кастрюлями, движения его были почти бесшумные.

Мама ответила чуть ли не на первом гудке.

— Анечка? Господи, наконец-то! Что происходит? Мне Людмила Александровна звонила, говорит, какой-то кошмар там у вас, ты еще в университете?

Я сжала телефон так, что пальцы заныли, но не могла произнести и звука.

Игорь обернулся, оперся о столешницу и скрестил руки, его взгляд был пристальным и спокойным, как якорь.

Я рвано выдохнула.

— Мам, — перебила я ее, и мой голос, к собственному удивлению, обрел твердость. — Все правда. Максим мне изменял со студенткой. Есть видео. Весь универ видел. Я буду… подавать на развод. Я сейчас у Игоря. С Марсиком.

С другой стороны повисла мертвая тишина, такая густая, что казалось, ее можно потрогать. Потом — тихий, прерывистый вздох, в котором слышалось не столько удивление, сколько боль.

— Анечка... родная... Почему ты мне сразу...

— Мам, слушай внимательно. — Я вдохнула, перевела взгляд на Игоря. Он медленно, ободряюще кивнул, подкрепляя мой решительный тон. — Максим сейчас в таком состоянии... он не в себе. Он может позвонить тебе. Может пытаться что-то объяснять, жаловаться на меня, просить о помощи. Ты не должна с ним разговаривать. Ни слова. Ты вешаешь трубку. Поняла?

— Но... он же как сын… был... — в голосе мамы слышалась растерянность, попытка ухватиться за старый, разрушенный образ.

— Нет, мам! — резко вырвалось у меня, и ком снова встал в горле. Я видела, как Игорь хмурится, предчувствуя, к чему может привести эта мягкость. — Он был и остается мудаком. И сейчас он опасен. Он сегодня... он дрался с Игорем. Прямо во дворе. Он кричал ужасные вещи. Ты не должна его слушать. Ради меня. Пожалуйста.

Снова пауза.

Я слышала, как на том конце провода мама растерянно подбирает слова, потом вдох. Потом я услышала, как она с силой выдыхает, и в ее голосе появляются стальные нотки, знакомые мне с детства по тем редким моментам, когда нужно было встать за меня горой.

— Поняла. Ни слова. Ты где сейчас? Тебе деньги нужны?

Я чуть улыбнулась. Моя боевая мамуля всегда принимала мою сторону, что бы я не натворила.
На сердце ледяная лапа чуть ослабила хватку. И я сказала уже чуть спокойнее.

— Я у Игоря. Деньги... пока нет. Спасибо. Я... я люблю тебя, мам.

— И я тебя, дочка. Держись. Если что — звони в любое время. Да и приезжай, что ты у чужих людей-то? — она попыталась смягчить, но ее голос все еще дрожал.

— Мне надо с работой решить, мам. Здесь пока удобнее. Спасибо. Люблю тебя. — Я почувствовала, как Игорь, услышав слова «чужих людей», лишь чуть усмехнулся уголком рта и покачал головой, как бы говоря: «Да ладно, какая разница».

— Ох, доча, что же это делается… — ее голос сорвался.

Мы положили трубки. Я положила телефон на стол с глухим стуком и обхватила чашку с чаем руками, пытаясь согреть ледяные, почти нечувствительные пальцы. Дрожь, которую я сдерживала весь разговор, снова попыталась прорваться наружу.

Игорь отвернулся к плите, снял с огня кастрюлю и стал накладывать в две тарелки поздний ужин — что-то густое, пахнущее специями и теплом.

Действия его были неторопливыми, успокаивающими.

— Молодец, — сказал он одобрительно, не оборачиваясь, голос его звучал ровно и тепло, как еда, которую он готовил. — Первый периметр обороны установлен. Важный. Теперь ты. И нам нужен четкий план на завтра. Без него — нельзя.

Он подошел к столу, поставил передо мной тарелку, от которой шел согревающий пар, и сел напротив, подвинув к себе свою.

В его взгляде не было давления, только твердая, непоколебимая поддержка.

Я посмотрела на еду. Запах, обычно аппетитный, сейчас вызывал легкую тошноту. Желудок сжался в тугой, болезненный комок.

— Я не смогу, — прошептала я, отодвигая тарелку. — Извини.

Игорь не стал уговаривать. Он просто взял вилку, зачерпнул из своей тарелки, поднес ко рту и, не отрывая от меня взгляда, съел. Потом положил вилку, облокотился на стол.

— Надо, — произнес он тихо, но так, что это прозвучало непререкаемо. — И не спорь со мной. Это не еда. Это топливо. Топливо для завтрашней битвы. Ты не можешь выйти на поле боя на пустой желудок и с трясущимися руками. Даже если будет противно. Даже если вывернет. Три ложки. Минимум. Договорились?

Его взгляд не позволял спорить. В нем не было агрессии, только непоколебимая логика и забота, закаленная в подобных кризисах. Я медленно потянулась к вилке.

Первый пельмень показался безвкусным и тяжелым. Но с каждым глотком ледяная пустота внутри понемногу отступала, сменяясь хоть каким-то, пусть и механическим, чувством наполненности. Игорь молча наблюдал, изредка кивая, когда я делала очередное усилие, и в его молчаливой поддержке было больше силы, чем в любых словах.

Я лишь вздохнула.
— Завтра. Ты входишь в универ ровно в восемь сорок пять. Не раньше, не позже. Чтобы не было лишнего времени, и вероятность пересечься с ним была минимальна. Идешь прямо в преподавательскую. Киваешь всем, как обычно. Если кто-то попытается заговорить о ситуации — ты говоришь: «Извините, у меня пара через пять минут, мне надо подготовиться». И уходишь. На парах — только тема занятия. Никаких отступлений. Никаких намеков. Ты — профессионал. В конце дня — приходишь сюда. И разрешаешь себе развалиться на куски. Но только здесь. Поняла?

Я смотрела на него и понимала, что он прав. Без этой жесткой, почти армейской инструкции я сломаюсь утром на пороге университета.
— Поняла, — кивнула я.
— И последнее. Самое главное, — он пристально посмотрел на меня. — Ты не виновата. Ни в чем. Ни в том, что он сволочь. Ни в том, что тебя выставили на посмешище. Ни в том, что мы подрались. Это его выбор. Его действия. Ты просто жертва, которая решила не быть жертвой. Запомни это.