Развод. Драмы больше нет

Глава 8

Ровно в восемь сорок пять, как советовал Игорек, я пересекла порог главного корпуса.

Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в районе горла, но спина была прямой, а каблуки отбивали четкий, твердый ритм по мрамору.

Я смотрела не по сторонам, а в конец длинного главного коридора, где висело расписание. Это был мой маяк.

Первые метры прошли в звенящей тишине собственного ужаса. Потом я начала различать детали. Группа студентов у окна резко замолкла, когда я поравнялась с ними. Из открытой двери деканата вынырнула секретарша Ольга Петровна, увидела меня, замерла с папкой в руках и тут же юркнула обратно, будто боясь пересечься и заговорить.

Шепот. Он был похож на сухой, злобный шелест опавших листьев. Не разобрать слов, только шипящие согласные и ощущение, что тебя разглядывают в микроскоп, изучая каждую трещинку на хрупкой маске «ледяной девы».

Я шла, повторяя про себя: «Прямой взгляд. Кивок. «Извините, пара»».

И вдруг, прямо перед дверью в преподавательскую, меня обогнала небольшая, вертлявая фигурка. Она словно выпорхнула из-за угла, щеголяя новой, дорогой дубленкой и фирменной сумкой через плечо. Карина.

Она, обогнув меня, замедлилась и пошла не спеша, явно меня заметив и рассчитав траекторию. Мы оказались у двери одновременно. Она сделала вид, что тянется к ручке, и наша встреча стала неизбежной.

Она подняла на меня глаза. В них не было ни стыда, ни страха. Было наглое, изучающее любопытство и едва уловимая усмешка. Она ждала, что я сделаю. Возможно, ждала истерики, публичного скандала, который окончательно превратит меня в жалкую жертву.

Я почувствовала, как все внутри сжимается в ледяной ком. Кровь отхлынула от лица. Но я вспомнила взгляд Игоря и его слова: «Ты — скала. Ничто не может тебя разбить.».

Я не замедлила шаг. Я не отвела глаз. Я протянула руку к ручке двери раньше нее, мое движение было точным и уверенным.

Наша руки не коснулись. Я открыла дверь, пропуская ее вперед с легким, чисто деловым жестом, каким пропускают незнакомого человека в лифт.

— Проходите, — сказала я совершенно нейтральным, пустым тоном, каким говорят: «Передайте, пожалуйста, за билет».

Она на миг опешила. Ее усмешка сползла. Она ждала чего угодно, но не этого ледяного, презрительного равнодушия. Она проскочила в преподавательскую первой, и я вошла следом.

В комнате, где обычно стоял утренний гул голосов и стук чашек, воцарилась мертвая тишина. Все присутствующие — а их было человек восемь — замерли, как в плохой пьесе. Взгляды метались между мной и Кариной.

Я прошла к своему шкафчику. Чувствовала на спине десятки глаз. Шепотка не было. Была гнетущая, полная напряжения тишина, которую резал только шипящий звук закипающего чайника.

И тут Карина, явно не выдержав этой тишины и моего спокойствия, обернулась. Она сказала не мне, а в пространство, но громко, нарочито-слащавым голосом, обращаясь к нашей коллеге по кафедре, Нине Викторовне:

— Нина Викторовна, а вы не знаете, когда ректор будет на месте? Мне очень важно сдать ему заявление о материальной помощи нуждающимся. Он мне сам сказал, чтобы я подошла... лично.

Удар был низким, грязным и точечным. Она напомнила всем о своей «особой» связи. И подчеркнула, что у нее есть доступ к нему, даже после скандала. В воздухе повисла тягучая, неловкая пауза. Нина Викторовна, пунцовея, заерзала на стуле.

Я закрыла дверцу шкафчика. Звук щелчка прозвучал невероятно громко. Я обернулась. Я не смотрела на Карину. Я смотрела прямо на Нину Викторовну, и на моем лице появилась та самая, легкая, профессионально-вежливая улыбка, которую я использовала для нерадивых студентов.

— Нина Викторовна, — сказала я четко, перекрывая тягостное молчание, — чтобы сдать заявление ректору, нужно пройти в приемную. График его приема, как обычно, висит на сайте и на двери секретариата. Личные просьбы, особенно от студентов, вне рабочего графика — это нарушение регламента. Вы, как куратор, наверняка это знаете. — Я сделала микро-паузу, давая словам осесть. — Но если есть срочность, я могу провести вас к секретарю после моей второй пары. Чтобы оформить все правильно. Материальная помощь нуждающимся — это, безусловно, очень важно.

В комнате кто-то сдавленно кашлянул, пряча смешок. Нина Викторовна закивала с такой благодарностью, будто я спасла ее от пожара.

А Карина... Карина стояла, сжимая бумажный стаканчик с кофе, который был у нее в руках, так, что из него чуть брызнул кофе. Ее лицо стало маской злобы. Я не стала ее унижать. Я просто поставила ее на место — как наглую студентку, не знающую правил. И в глазах коллег это сработало.

— Спасибо… Анна Сергеевна, я... я потом сама, — пробормотала Нина Викторовна.

Я кивнула, взяла папку с конспектами и направилась к выходу. Проходя мимо Карины, я, не глядя на нее бросила, уже тише, но так, чтобы слышали ближайшие:

— И, Карина, вы кофе облились. Лучше вытрите, пока не испортили новую дубленку окончательно. А то потом новую такую не купишь.

И вышла из преподавательской, оставив за спиной взрыв нового, уже другого шепота — удивленного, оценивающего. Я не сорвалась. Не заплакала. Я просто сделала свою работу — поставила зарвавшегося студента на место. И в этом маленьком, академическом мирке это значило гораздо больше, чем любая истерика.

Первая битва нового дня была выиграна. Мне это придало толику сил.

Но, подходя к аудитории, я слышала, как тихий, злобный шепот снова настигает меня, уже из других уст: «Наглая...», «Как держится...», «А видели, что на ней надето?..». Броня держалась. Но под ней все еще было одно сплошное, болезненно пульсирующее пятно боли и унижения.

Впереди было четыре пары. Хватит ли мне сил?

Я почти дошла до своей аудитории, когда услышала за спиной быстрые, легкие шаги на каблуках и чей-то сдержанный оклик:

— Анна! Анна, подожди секунду!

Я обернулась. Это была Юля, преподаватель с кафедры иностранных языков. Мы не были подругами в том смысле, чтобы ходить друг к другу в гости или делиться сокровенным. Но мы часто пересекались в коридорах, иногда в кафе садились вместе, обсуждая абсурдность учебных планов и глупость начальства. Это была легкая, необременительная приятельская связь — одна из немногих ниточек, связывавших меня с миром вне дома и Максима.