Развод. Драмы больше нет

Глава 9

Пара литературы у второго курса шла своим чередом.

Сначала казалось, что каждый звук моего голоса — чуждый, механический, будто я говорю из-под толстого стекла. Я видела свои руки, пишущие на доске, но не чувствовала мела в пальцах.

Но постепенно профессорский автопилот взял свое. Знакомая колея — схема конфликта, спор о подтексте в чеховских пьесах — затянула, успокоила. Я даже позволила себе забыться, увлекшись доказательством второкурснику, что «Вишневый сад» — это не элегия, а трагифарс, где герои смеются, чтобы не сойти с ума, и плачут, когда смеяться уже не получается.

В аудитории стояла та самая, редкая тишина поглощенного внимания. И на секунду я почти поверила, что все может остаться как прежде. Что я — просто преподаватель у доски, а не главная героиня университетского скандала.

И в этот момент дверь приоткрылась. Я тут же почувствовала, что это не просто случайный посетитель.

Сердце упало в пятки, замерло, а потом заколотилось с бешеной силой.

«Он. Он пришел. Сейчас будет скандал».

Но вошел не Максим. Вошел его секретарь, Артем. Молодой, всегда подобострастный и немного забитый парень. Он выглядел так, будто шел на расстрел. В руке — фирменный белый конверт университета, тот самый, в котором рассылают выговоры и приказы об увольнении.

— Анна Сергеевна, — его голос предательски дрогнул, он сглотнул. — Вам… срочный документ. От администрации.

Вся аудитория замерла. Воздух словно выкачали. Мой профессиональный автопилот с треском разбился о стену паники. В голове пронеслись слова Игоря: «Он будет бить по работе. Первое, что он попытается отнять».

Но я не думала, что так скоро. И так… публично. Это был спектакль. Рассчитанный на то, чтобы унизить меня при всех. Чтобы новые сплетни разлетелись пожаром.

Я стояла, чувствуя, как леденящая волна поднимается от пяток к макушке, а лицо, наоборот, пылает огнем. «Не сейчас. Только не сейчас. Не при них».

— Спасибо, Артем, — прозвучал мой голос, и он был на удивление ровным, почти бесстрастным. — Положите на стол, пожалуйста.

Юноша замер в нерешительности. Он явно ждал, что я вскрою конверт тут же, на глазах у тридцати свидетелей, и реакция станет частью представления. Но я не шевельнулась, лишь кивнула в сторону кафедры. Он, растерянно мотнув головой, положил злосчастный конверт и почти выбежал, закрыв дверь с тихим, но оглушительным щелчком.

Тишина в аудитории стала физически ощутимой, густой и липкой, как сироп. Все взгляды — жаждущие, сочувствующие, злорадные — были прикованы к тому белому прямоугольнику на моем столе. Я видела, как обмениваются взглядами студенты на последней парте, как одна девушка на первой прикрывает ладонью чуть приоткрытый рот.

«Они ждут, когда я разревусь. Как вчера. Они ждут второго акта».

Я медленно, слишком медленно, подошла к кафедре. Рука сама потянулась к конверту. Пальцы скользнули по плотной бумаге. Внутри лежал один лист. Официальный бланк. Никаких рукописных записок. Чистая, безликая жестокость, написанная протокольным языком. Но в каждом слове, каждой букве так и сквозил яд.

«Уважаемая Анна Сергеевна Соколова.

В связи с возникновением чрезвычайной ситуации, наносящей ущерб репутации Университета и создающей нетерпимую морально-психологическую обстановку в коллективе, Вам предлагается в добровольном порядке написать заявление о временном отказе от проведения учебных занятий до завершения служебного расследования по факту распространения порочащих сведений. В противном случае вопрос будет передан на рассмотрение Ученого совета и Комиссии по этике для решения о Вашем принудительном отстранении.

С уважением, Администрация Университета.»

Ни подписи. Ни имени. Только штамп канцелярии и бездушный канцелярит.

«Распространение порочащих сведений».

Это я, выходит, распространила? Это я снимала? Это я выложила в чат? Гнев, острый и ясный, как осколок стекла, пронзил ледяной страх. Он не просто выжимал меня. Он перекладывал вину. Он превращал меня из жертвы в соучастницу, в источник «нетерпимой обстановки».

Гениально. Подло. По-максимовски.

Кровь с силой ударила в виски, в ушах зазвенело. Я чувствовала, как дрожат колени под строгой юбкой. Но в голове вдруг четко и холодно, будто кто-то переключил тумблер, прозвучал голос Игоря: «Любая их бумага — это не приговор. Это просто бумага. Твоя задача — не дать им превратить все в спектакль».

Я медленно, преувеличенно аккуратно, сложила листок, сунула его обратно в конверт и положила поверх своих конспектов. Потом подняла голову и встретилась взглядом с аудиторией. На моем лице не было ни паники, ни ярости. Было лишь легкое, академическое недоумение, с каким я обычно выслушиваю особенно глупый ответ на экзамене.

— Прошу прощения за небольшой административный перерыв, — сказала я, и голос мой прозвучал на удивление ровно, даже слегка сухо. — Где мы остановились? Ах, да. На тонкой грани между трагедией и фарсом. Иногда, — я сделала микро-паузу, — эту грань пытаются провести с помощью… официальных предписаний.

В аудитории кто-то сдавленно кашлянул. Самый дерзкий парень с галерки, тот самый, что вечно сидит в наушниках, не выдержал:

— Анна Сергеевна, а это… вас что, отстраняют?
Вопрос повис в воздухе, наэлектризованный, жгучий. Все затаили дыхание.

Я улыбнулась. Не широко. А так, слегка тронув уголки губ, будто вспомнила давно известный, печальный анекдот.
— Отстраняют? Нет, — сказала я твердо, глядя прямо на него. — Отстраняют от работы за профнепригодность. Мне же… предлагают «добровольно» отказаться от преподавания. Пока не закончится проверка. По факту моего собственного… публичного позора. — Я обвела взглядом аудиторию. — Видите, как интересно? Порой обстоятельства жизни становятся лучшей иллюстрацией к литературной теории. Это и есть попытка превратить личную трагедию — в административный фарс. Но мы-то с вами здесь для другого. Мы здесь, чтобы разбирать не бумажки из канцелярии, а пьесы. И в хорошей пьесе герой, на которого давят, обычно… не сгибается. А чем закончится история, это мы еще посмотрим. Теперь продолжим урок.