Развод. Драмы больше нет

Глава 11

Следующие две пары прошли в тумане. Я механически говорила о символизме в поэзии Блока, отвечала на вопросы, но мысли были там, в том белом конверте и в предстоящем разговоре с Сидорчуком, первым замом моего мужа.

Студенты, казалось, чувствовали мою отстраненность, но вели себя тише воды, ниже травы. Весть о «бумажке» уже, видимо, разнеслась по университету со скоростью лесного пожара.

Последний звонок прозвенел. Я собрала вещи, пальцы снова нащупали жесткий угол конверта. Теперь он не казался такой уж грозной бомбой. Это была карта. Или, скорее, пропуск.

Кабинет первого проректора Владимира Александровича Сидорчука находился на том же этаже, что и ректорский, но в противоположном крыле — символично. У его секретарши, суровой дамы в очках, я замерла на секунду.
— Анна Сергеевна к Владимиру Александровичу. По… срочному административному вопросу, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал официально, но без паники.

Секретарша бросила на меня оценивающий взгляд (она-то уж точно все знала), что-то пробурчала в трубку и кивнула:
— Проходите. Вас ждут.

«Ждут?» — мелькнула тревожная мысль. Неужели Игорь или Людмила Петровна уже предупредили?

Кабинет Сидорчука был выдержан в том же стиле, что и у Максима — дерево, кожа, книги, — но чувствовалась менее вылизанная, более рабочая атмосфера.

Сам Владимир Александрович, седовласый, с умными, чуть усталыми глазами, сидел за столом и не поднялся при моем приходе, лишь указал жестом на кресло напротив.

— Анна Сергеевна, — произнес он, отложив ручку. Голос у него был низкий, безэмоциональный. — Чем могу быть полезен? Судя по всему, вопрос не терпит отлагательств.

Он знал. Конечно, знал. Но делал вид, что это обычный визит.
Я села, положила папку на колени, но конверт не вытаскивала. Сначала нужно было задать тон.

— Владимир Александрович, я пришла к вам как к лицу, ответственному за учебный процесс и кадровую политику. Сегодня во время моих занятий мне был вручен документ, — я наконец достала злосчастный конверт и положила его на край его стола, — который ставит под сомнение мою возможность выполнять профессиональные обязанности.

Он медленно, не торопясь, надел очки, взял конверт, вынул лист. Читал недолго. Его лицо ничего не выражало.
— Я вижу, — сказал он, откладывая бумагу. — «Предложение» от администрации. Я к этому непричастен. Вы что-то хотите об этом спросить?

Его позиция была предельно ясна: он вне игры. Он не поддерживает, не осуждает, он просто констатирует. Нужно было его втянуть.
— Я хочу понять логику, Владимир Александрович, — сказала я, слегка наклонившись вперед. — Ситуация, безусловно, неприятная для репутации университета. Но я не понимаю, как отстранение от занятий рядового преподавателя, который является, по сути, пострадавшей стороной, поможет эту репутацию улучшить. Напротив, это может быть воспринято как… сокрытие проблемы путем устранения того, кто ее олицетворяет. То есть меня. Это вызовет новые вопросы. У студентов, у коллег, у… вышестоящих органов.

Я сделала паузу, дав ему впитать. Я видела, как в его глазах промелькнул острый интерес. Я говорила на его языке — языке бюрократических рисков и подводных течений.

— Моя главная задача, — продолжила я, — это учебный процесс. И я готова его вести, несмотря на личные обстоятельства. Более того, я считаю своим долгом его вести, чтобы показать студентам, их родителям, что работа университета продолжается. А вот предложение написать «добровольный» отказ… Оно выглядит как давление. И если о нем станет известно, вопросы возникнут уже к самой администрации. К ее методам.

Сидорчук снял очки, начал неспешно протирать их платком.
— Вы излагаете позицию очень… четко, Анна Сергеевна. Как будто консультировались с юристом.
— Я консультировалась со здравым смыслом, — парировала я, хотя внутри все похолодело. — И с Уставом нашего университета. Там нет пункта об отстранении за «порочащие сведения», которые к сотруднику не имеют прямого отношения.
— Но есть пункт о компрометации учреждения, — мягко заметил он.
— Давайте будем честны. Компрометирует учреждение не мое присутствие на рабочем месте, Владимир Александрович. Компрометирует его скандал, центром которого является его руководитель. И действия, направленные не на урегулирование этого скандала, а на замалчивание, в том числе путем давления на сотрудников.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое — не формальная вежливость, а изучающий расчет.

— И что вы предлагаете? — наконец спросил он.
— Я предлагаю ничего не предпринимать в отношении меня, — сказала я просто. — Пусть работают комиссии, пусть идет проверка. Я со всей ответственностью заявляю, что готова в ней участвовать и предоставлять любые пояснения. Но мое место — в аудитории. Убирать меня оттуда — это и есть создание «нетерпимой обстановки», о которой написано в этом письме.

Сидорчук откинулся в кресле, сложил руки на животе.
— Вы понимаете, Анна Сергеевна, что ваше присутствие будет… постоянным раздражителем для ректора? — он произнес это почти шепотом, и в словах «для ректора» сквозила тонкая, ледяная ирония.

Я тоже понизила голос, отвечая на его тон:
— Владимир Александрович, если присутствие преподавателя, честно выполняющего свою работу, является раздражителем для руководства — то это вопрос к… психологическому состоянию руководства, которое непременно заинтересует комиссию, а явно не к преподавателю. Университет — не частная лавочка. Здесь есть регламенты.

Он задумался о чем-то своем, на какой-то миг на его лице даже промелькнула злорадная улыбочка, наверняка примерил кресло и корону моего благоверного, но тут же опомнился, сделал серьезную мину, медленно кивнул.

Потом поднял тот самый лист, аккуратно сложил его и сунул обратно в конверт.
— Этот документ, — сказал он, протягивая конверт обратно мне, — я бы назвал «преждевременным». И, возможно, эмоциональным. Не стоит придавать ему излишнего значения. Учебный процесс — превыше всего. Пока идет проверка — работайте. Если будут какие-то… официальные затруднения — вы знаете, где мой кабинет.