Развод. Единственная женщина

25.

Екатерина

Я лежу в палате, закутанная в белоснежное больничное одеяло, а вокруг пахнет антисептиком и чем-то едва уловимо металлическим. Сердце колотится неровно, предательски выдавая страх. Я крепко сжимаю в руках тонкие конверты, и бумага под пальцами кажется чем-то хрупким, почти живым.

Ярослав сидит рядом, хмурый и напряжённый. В его глазах злость – он не любит чувствовать себя беспомощным. Но сейчас он ничего не может сделать, кроме как ждать. Как и я.

— Это для девчонок, — мой голос дрожит, когда я протягиваю ему письма. — Если… если что-то вдруг пойдет не так… — слова будто приклеиваются к небу.

Он медлит, но берет. Медленно, будто эти конверты обжигают его пальцы.

— Не говори так, — он почти рычит, его челюсти сжимаются. — Ты проснешься. И все будет так.

— Ярослав, — смотрю на бывшего мужа. — Давай на чистоту. Мы ведь оба знаем риски и понимаем, что может произойти во время операции, — сглатываю.

Он нервно подскакивает на ноги.

— Ничего такого не произойдет, — рявкает. — И не надо настраиваться на негатив!

Я улыбаюсь — или пытаюсь, но губы дрожат, и вместо улыбки выходит болезненная гримаса. По щекам катятся слёзы. Горячие, тяжелые. Я сжимаю губы, но это не помогает.

Ярослав протягивает руку и стирает слезу большим пальцем. Его ладонь тёплая, уверенная, но в глазах… в глазах у него паника, которую он пытается спрятать глубоко-глубоко, чтобы я ее не видела. Но я вижу.

— Послушай меня сейчас внимательно, — прошу я. — Возьми конверты и передай их девочкам, если меня не станет.

— Ты опять? — грозно смотрит.

Ярослав дёргается, как от удара. На секунду я думаю, что он разорвёт конверты прямо сейчас, но он сжимает их в кулаке и прячет во внутренний карман пиджака. Я вижу, как напряглись его пальцы, как заходили желваки. Он борется с чем-то внутри, с ужасом, который я сама чувствую до кончиков пальцев.

Вздыхаю и шмыгаю носом. Мне хоть и вкололи успокоительное, но что-то оно меня совсем не берет.

— И для тебя тоже есть письмо, — выдыхаю я. — Но только сейчас ты его не читай. И когда мне будут делать операцию – тоже. Понял?

— Понял. Но ты проснешься! Поняла? — его голос твёрд, как камень.

— Угу, — киваю.

Я хочу сказать что-то лёгкое, разрядить атмосферу, но язык слова совсем не идут. Вместо слов — всхлип. Я не хочу умирать. Не хочу оставлять детей. Не хочу оставлять его.

— Катя, — Ярослав зовёт меня тихо, осторожно. Он берёт мою руку в свою, сжимает. — Все будет хорошо. Ты мне веришь? — его голос срывается. Он утыкается лбом мне в ладонь, горячее дыхание обжигает кожу. И я знаю — он боится не меньше меня. Просто держится лучше. Всегда держится лучше.

— Ты это… Дашку сильно не контролируй. Ей надо и личной жизнью заниматься. Что замуж выйти и детей родить.

— Она не хочет замуж, — ворчит он.

— Я знаю. Но это она не хочет, потому что у нее молодого человека нет, — робко улыбаюсь. — И Артема не вини во всех смертных грехах. Настя его очень любит.

Ярослав бурчит что-то неразборчивое. Он никогда не умел скрывать раздражение, но сейчас в его голосе слышится не только привычное ворчание, но и грусть.

— Она его слишком идеализирует, Катя, — наконец говорит он, поднимая голову. — Потом разочаруется.

Я улыбаюсь сквозь слёзы.

— Пусть разочаруется, если придётся. Это её жизнь, Яр. Не твоя и не моя. И пожалуйста, не дави на неё. Я знаю, тебе трудно с ней, но… она ведь твоя дочь.

— Хорошо, — его пальцы сжимаются вокруг моей руки. — А по Нике указания будут?

— К ней вопросов нет, — улыбаюсь сквозь слезы, голос дрожит, я сглатываю, чувствуя, как в груди разрастается тёплая, щемящая боль.

Ярослав смотрит на меня пристально, внимательно, словно видит впервые.

— У меня есть парочка претензий к ней, но я пока воздержусь.

Он опускает голову, сжимает мои пальцы крепче, будто боится, что я растворюсь прямо сейчас, пока он ещё держит меня.

— Будь так добр, — горько улыбаюсь.

— Я постараюсь, — недовольно выдыхает он.

— Спасибо, — я закрываю глаза, пытаясь впитать в себя этот момент. Его голос, его тёплые ладони, его присутствие рядом.

В дверь заглядывает медсестра.

— Екатерина, пора.

Я открываю глаза. Вижу, как по лицу Ярослава пробегает тень. В последний раз сжимаю пальцы Ярослава, будто запоминая его тепло. Запираю это чувство внутри себя.

А потом меня увозят.

И мне страшно, как никогда в жизни.