Развод. Единственная женщина

27.

Ярослав

Привет, Ярослав.

Не знаю, с чего начать. Наверное, просто скажу, что мне страшно. Так страшно, как не было никогда в жизни. Я держалась, пока могла. Улыбалась девочкам, говорила, что всё хорошо, но внутри… внутри я тону. Завтра операция, и я понятия не имею, что будет после неё. Я боюсь, что у меня может случится анафилактический шок на какой-нибудь из препаратов, или того хуже…Ты знаешь меня – я всегда была сильной, не любила жаловаться. Но сейчас я хочу сказать то, что, наверное, давно должна была сказать.

Я ушла от тебя, потому что устала быть одной. Устала делать вид, что у нас все прекрасно. И претворятся я тоже устала. Я не злюсь на тебя, Ярослав, правда. Больше не злюсь. Мы сделали всё, что могли. Мы пытались, мы ошибались, мы теряли друг друга снова и снова. Я думала, что время залечит раны, но, видимо, оно просто научило меня прятать их глубже.

Я много думала о нас. О тебе. О том, как ты смеялся, когда держал в руках наших девочек в первый раз. Как мы ночами не спали, когда они болели. Как ты учил их кататься на велосипеде, а потом нес на руках с разбитыми коленками, шутил, чтобы не плакали. Я помню твои тёплые руки. Помню твой запах. И мне так больно, что всё это осталось только в памяти. Больно осознавать, что прошлое – это единственное, что у нас осталось. Разве можно просто взять и забыть столько лет, столько любви, столько боли?

Я не знаю, Яр, помнишь ли ты наши первые годы вместе. Как ты смотрел на меня, когда я засыпала рядом с тобой. Как ты накрывал меня пледом, когда думал, что я уже сплю. Как мы строили планы, мечтали, верили, что всегда будем вместе. Я так долго держалась за эту веру, но жизнь оказалась сильнее. Я спрашиваю себя, когда всё сломалось. Когда мы перестали быть «мы» и стали просто двумя людьми с общей историей? Я не могу вспомнить этот момент. Или, может, просто не хочу.

Если что-то пойдёт не так… Береги девчонок, Ярослав. Ты знаешь, какие они у нас сильные, но даже самые сильные девочки нуждаются в отце. Будь рядом, когда у них будут неудачи, когда их предадут, когда им будет страшно, как сейчас мне. Говори им, как сильно ты их любишь. Чаще, чем говорил мне. Не отходи от них, не теряй их, как потерял меня. Они твоя кровь, твоя часть, твоя жизнь. Ты не представляешь, как они тебя любят, даже когда делают вид, что сердятся. Да они все уже давно взрослые, но они всё помнят, Ярослав. Помнят, как ты носил их на плечах, как читал им сказки, как обнимал перед сном. Они помнят тебя настоящего, того, кем ты был когда-то. Не разочаровывай их.

Я не знаю, зачем пишу тебе. Может быть просто потому, что ты был частью меня столько лет, и, возможно, где-то глубоко внутри я всё ещё жду, что ты ответишь. Что скажешь, что всё будет хорошо, как когда-то. Но, наверное, это просто глупая надежда.

Если операция пройдет удачно и ничего критического не произойдет, то ты никогда это не прочтёшь. Сделаю вид, что его не было. И буду жить дальше, пусть и с теми же вопросами, на которые у меня нет ответа. А если нет… Пожалуйста, пусть оно напомнит тебе, что когда-то я любила тебя так сильно, что этот мир казался мне светлее. И что я благодарна тебе. За тебя. За девочек. За всё. За каждую минуту, что мы были вместе, за каждую улыбку, за каждую слезу.

Он провёл пальцем по бумаге, как будто касаюсь её руки. Шумно выдыхаю, чувствуя, как что-то стягивает грудь. В коридоре скрипит дверь.

— Ярослав… — голос врача звучит тихо.

Он поднимаю глаза, но не могу заставить себя спросить. Хирург делает шаг вперёд.

— Все прошло хорошо. Ваша супруга большая молодец.

Я резко встаю, едва не опрокинув стул.

— Можно, но она сейчас спит. До завтра она пробудет в реанимации, а там мы переведем ее в палату. Так что, можете со спокойно душой поехать домой и тоже отдохнуть, — кивает врач.

Дом? Какой к чёрту дом? Как можно просто развернуться и уйти, когда она там, за дверью, слабая, беззащитная, но живая?

— Можно мне просто… посмотреть на неё? Минуту.

Врач с сомнением смотрит на меня, потом всё же кивает.

— Хорошо, но недолго.

Я иду в реанимационное отделение, и мое сердце колотится так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.

Катя лежит на больничной койке, хрупкая, бледная, с капельницей в руке. Её светлые волосы растрёпаны, на губах едва угадывается тень усталой улыбки. Будто даже в бессознательном состоянии она пытается показать, что всё в порядке.

Я осторожно опускаюсь рядом, боясь дотронуться, словно одно неверное движение может её разбудить.

— Ты ведь знаешь, что я не умею говорить красиво, — тихо бормочу себе под нос, склонившись к ней. — Но, чёрт возьми, Катя… я не забыл. Ничего не забыл.

Выдыхаю, проводя ладонью по лицу, пытаясь прогнать горечь, осевшую на языке.

— Я бы отдал что угодно, чтобы вернуть время. Сделать иначе. Держать тебя крепче. Видеть тебя чаще. Но ты права — жизнь оказалась сильнее нас. Только… я не могу просто взять и оставить тебя в прошлом, как бы ты ни хотела.

Катя не отвечает. Она лишь ровно, спокойно дышит.