Развод. Искушение простить

Глава 8

Он спросил про кольцо. Прозвучало это так, как будто он спрашивает «который час» у незнакомой девушки в лифте.

Внутри у меня что‑то отключилось. Словно последний предохранитель в моей душе тихо сгорел.

Я смотрела на Макса. На этого незнакомца в теле моего мужа. На его напряжённый, изучающий взгляд. Он ждёт ответа. Ждёт логичного объяснения.

Вижу, как доктор Ковалёв замер у изголовья, оценивая ситуацию. Его профессиональный взгляд скользит между нами, фиксируя новый кризис. Только уже не медицинский, а человеческий.

Слов нет. Их просто нет. Нет тех заготовленных, острых фраз, что я репетировала ночами. Нет слёз. Нет истерики.

Я медленно прячу руку за спину. Этот немой укор, это свидетельство нашего крушения.

Он смотрит мне в глаза и ждёт ответа. Я ему его не даю. Пустота в ответ на его пустоту.

Я делаю шаг назад. Потом ещё один.

Его брови чуть приподнимаются. В глазах мелькает искра недоумения. Он открывает рот, чтобы сказать что‑то ещё. Спросить. Уточнить.

Но я уже разворачиваюсь.

Мои ноги несут меня к двери сами. Стараюсь не бежать, а идти медленно, спокойно.

Чувствую на спине их взгляды. Но не оборачиваюсь.

Рука сама находит холодную металлическую ручку. Я нажимаю на неё. Дверь открывается беззвучно. Я выхожу в больничный коридор, где пахнет едой, которую медсестры разносят по палатам.

Дверь закрывается за мной с тихим шипением доводчика.

Мне нужно подумать.

Прошла неделя. Каждое утро я входила в палату с мыслью: «Что я скажу ему сегодня?» К моему счастью, вопрос про кольцо больше не поднимался. Может, Максим ждал, что я объясню ему всё тогда, когда посчитаю нужным.

Я рассказывала Максиму всё. Как мы встретились в университете на паре по экономике, и он, самоуверенный отличник, спорил с замдекана о теориях рынка так яростно, что у того дёргался глаз. Я, скромная девочка, сидела сзади и восхищалась его смелостью.

О первом свидании. Как он впервые пригласил меня на кофе в крошечную кофейню у метро.

Как мы по кусочку собирали наш ресторан «Солнечный Уголок», и я ночами сидела с таблицами, а он лично выбирал каждую тарелку, каждую ложку.

Я рассказала ему о его матери. О том, как он, двадцатилетний мальчишка, за одну ночь стал взрослым, когда её не стало. Как он никогда не показывал чувств, но в годовщину её смерти всегда уезжал один на кладбище с огромным букетом её любимых пионов и сидел у её могилы несколько часов, рассказывая всё, что у него было на душе. Я говорила, что в нём живёт её улыбка.

А потом рассказала об отце. О том, что их отношения были всегда не как у отца с сыном, а больше походили на противостояние двух альфа‑самцов на одной территории. Как отец в нём видел не продолжателя рода, а конкурента, которого нужно задавить. Как после смерти матери между ними и вовсе выросла ледяная стена. Они не ссорились — они просто перестали быть значимыми друг для друга. Отец помог профинансировать наш ресторан не из поддержки, а из инвестиционных соображений. Максим подписывал тогда документы с таким видом, будто продавал душу.

Дарила ему наши воспоминания, как драгоценности, одно за другим. Он слушал, иногда улыбался, иногда хмурился, пытаясь уловить хоть что‑то знакомое в этом потоке прошлого.

Но я никогда не доходила до конца истории. Никогда не говорила о том вечере. О той самой нашей первой годовщине в роли мужа и жены.

В голове у меня, словно на разных чашах весов, лежали два варианта. Два будущих.

Рассказать правду. Горькую, унизительную: «Ты бросил меня, Максим. Сказал, что я превратилась в домашнюю клушу. Перед самой аварией ты ушёл». Посмотреть в эти чистые, ничего не помнящие глаза и вложить в них эту боль. Рискнуть тем, что он, не помня событий, почувствует только облегчение. Мол, раз собирался уйти, значит, так и надо.

Или солгать. Создать красивый миф о счастливой паре, которую трагически разлучила авария. Дать ему опору в виде идеального прошлого. Стать для него единственным проводником в мир, где его любили и ждали. Это было так заманчиво… и так подло. Это значило украсть у него право на правду. И главное — жить в постоянном страхе, что память вернётся и он поймёт, что его жестоко обманывали, пока он был слаб.

Я так и не решила. Ждала знака.

Но знак пришёл откуда не ждали.

Распахнув дверь в палату, я обомлела. Мой стул. Мой грёбаный стул у его кровати был занят.

Валерия.

Эта стерва наклонилась к Максиму так, что её силиконовая грудь чуть не касалась его лица. Её губы, выкрашенные в ядовито‑розовый, шептали что‑то прямо ему в ухо. А он… он позволял. Макс слушал её. Его лицо было сосредоточенным. Мучительная попытка вникнуть, вспомнить. И он впитывал её слова, как губка.

— …И ты сказал, что больше не можешь, — её приторно‑сладкий голос заполнял палату. — Что она высасывает из тебя всю энергию. Что ты уходишь к тому, кто даёт тебе дышать. Ко мне.

Я стояла на пороге, и мир сузился до этой картинки. До этого стула. До её руки, лежащей на его одеяле.

Всё. Всё внутри меня — вся неделя сомнений, вся боль, вся невысказанная правда — взорвалось.

— Что, твою мать, ты здесь делаешь?

Они оба вздрогнули, как воры, застигнутые на месте преступления. Валерия медленно, демонстративно повернулась ко мне, и на её губах расплылась театральная сочувствующая улыбка, от которой меня всегда тошнило.

— Анна Александровна! Доброе утро. Я просто помогала Максиму Дмитриевичу восстановить память…

— Я тебя спрашиваю, — переступила порог, и дверь захлопнулась у меня за спиной. Я не повышала голос. Наоборот. Он стал тихим, каким‑то плоским, но смертельно опасным. — Что… ты… делаешь… в палате моего мужа? Кто тебя, шалаву, сюда пропустил?

Её улыбка медленно сползла с лица, уступая место неподдельному испугу. Валерия явно не ожидала такого поворота. Она рассчитывала на слёзы, на истерику, на то, что я брошусь жаловаться врачу. В её глазах я была слабой, безвольной размазнёй. Но, похоже, чтобы быть услышанной, придётся опуститься до её уровня.