Развод. Из огня, да в полымя!

1. Абонент недоступен

Нервно переминаюсь в очереди к кассе заправки. Слушаю, как звучит в трубке очередное издевательски-механическое:

— Абонент временно недоступен…

Отрываю телефон от уха. Меня колотит крупная дрожь.

— Давайте уже быстрее! — рявкаю стоящему передо мной человеку. — Очередь задерживаете.

Мужчина, ещё не успевший забрать свой кофе со стойки, испуганно вздрагивает, едва не плеснув на себя горячую пену, и резко оборачивается. Но я никак не реагирую, протискиваюсь мимо него к оператору.

— Двадцать литров 95-го, третья колонка! — нервно цокаю ногтями по столешнице.

— Купите шоколадку за сто рублей, скидка два рубля на литр будет, — парень в кепке лениво тыкает в терминал, не поднимая на меня глаз.

За его спиной уныло крутится гриль с сосисками, а выше висит огромная плазма. Звука нет, но я и так знаю, о чём там идёт речь.

Диктор эмоционально что-то вещает на фоне красного зарева.

«Огонь подбирается к Сосновскому, идёт эвакуация населения», — ползут по экрану ядовито-красные титры, и у меня начинают дрожать руки.

У нас же дача в Сосновском! А мне предлагают шоколадку!

— Нет, просто бензин...

Взгляд намертво прилипает к экрану. Камера скользит вдоль пшеничного поля, объятого огнём.

Жутко. Сердце сжимается от глухой тревоги, но мозг цепляется за нестыковку: я не помню вокруг Сосновского никаких полей. Оно потому и Сосновское, что там вековые сосны, речка, СНТ, глухие заборы…

Откуда пшеница? Может быть, врут? Преувеличивают? Ведь журналисты такие журналисты...

— У нас акция, если тридцать литров заправите, то баллы удвоятся… — парень вальяжно проговаривает рекламный скрипт, а затем надувает огромный ярко-розовый пузырь жвачки.

Он издевается, что ли?

На экране сменяются кадры: какие-то дома, крупный план местной жительницы в платочке — она что-то кричит с надрывом, тычет пальцем в сторону. То ли показывает направление ветра, то ли ругается на оператора, который топчет ее кабачки.

«Волонтёры и неравнодушные граждане помогают спецслужбам…»

Шар из жвачки лопается, обдавая меня приторным клубничным ароматом.

— Быстрее! — ору. – Вы можете быстрее?

Парень напряжённо косится на меня из-под козырька. Наконец, нажимает кнопку, давая мне возможность приложить карту.

Наверное, думает, что я истеричка. Ну и пусть.

У меня муж пропал!

Несусь со всех ног к машине. Вставляю пистолет в бензобак.

Металл рукоятки обжигает ладонь, нагревшись на солнце. Жму на курок, и шланг в руках тяжело оживает, мелко вибрирует, прокачивая топливо.

Под глухой рёв колонки и бодрое тиканье цифр на табло я опять выслушиваю равнодушный голос робота в трубке.

...Абонент недоступен!

Лето в этом году засушливое, жаркое, а какие-то идиоты вечно жгут то мангалы, то мусор. Потому так и получается.

Вообще я паникёр, не то что мой муж Виктор. Тот всегда — само спокойствие, скала. Но как тут держать себя в руках, если из каждого утюга трубят про пожары, а любимый муж просто исчез?

Пистолет отщёлкивает с глухим ударом, отдающим в запястье. Захлопываю лючок, запрыгиваю в салон, бросаю телефон на соседнее сиденье и тут же хватаю обратно. Перекладываю на колени.

Вдруг Виктор перезвонит вот прямо в эту секунду?

Муж не отвечает с обеда. И я волнуюсь. Вообще-то, это ничего не значит. Я же знаю, какой он.

Может закопаться в делах, уйти в гараж, забыть зарядить телефон. Но сегодня у меня тревожно тянет под ребрами, будто кто-то медленно и упорно закручивает там гайку.

Уже отчётливо представляю, как приеду, а Виктор посмеётся над моей мнительностью. Скажет, что я, как всегда, накрутила себя на ровном месте, а журналисты просто высасывают драму из пальца.

Мы сядем на террасе, нальём кофе и будем слушать лягушек. У нас в Сосновском чудесно поют лягушки по вечерам — рядом ведь река, местность заболоченная. Туда никакой пожар просто не доберётся.

Вообще-то я не должна была сегодня ехать на дачу. Мы с дочерью Лизой выбирали свадебное платье.

Не мне, конечно. Дочери!

Лизе всего двадцать. Я считаю, что замуж ей рановато, но дочь упёрлась рогом: «Люблю, не могу! Вы сами в этом возрасте расписались».

Крыть мне нечем. С Виктором мы и правда вместе с первого курса института. Как сошлись когда-то, так и живём. И вполне счастливы.

В окно начинает ощутимо тянуть гарью. Я нервно потираю цепочку на шее, перебираю пальцами крупный камень подвески.

Муж сделал мне царский подарок на двадцатилетие свадьбы, прямо при гостях надел подвеску на шею и сказал: «Лучший бриллиант для женщины, которая украсила мою жизнь».

Полгода уже прошло, Виктор не раз говорил, что такую дорогую вещь надо убрать в сейф, а я всё равно ношу.

Ну а для чего дарить, если прятать? Камень красивый, тяжёлый, тёплый от моего тела. Я к нему так привыкла, что снимаю только в ванной.

Машина летит по трассе. Я гоню на пределе и продолжаю трогать камень, как чётки, для успокоения.

Муж не отвечает, в Сосновском пожар, и я не могу сидеть дома и тупо ждать новостей.