Развод, изменивший реальность

Глава 1: Жизнь в раме

Нью-Йорк с утра – это декорация, собранная из стекла и острых углов. Все вылизано, выверено точно по линейке, и все при этом будто не про меня.

Такси несется по улице. За окном виднеются одинаковые лица, одинаковые пальто, зонты, кофе в руках, собаки на поводках, дети в капюшонах, велосипеды, и все это – в синем фильтре.

Я – мрачно смотрю на город – ощущение, будто еду сквозь фильм, который давно видела. Финал известен.

Зрители уже разошлись.

Я замечаю свое отражение в стекле. Вижу женщину с безупречной укладкой, нежно-розовой помадой на губах и с тонкой линией стрелок на глазах.

Окидываю себя взглядом: рассматриваю свое любимое черное пальто, чуть приоткрывающее колени. И эта женщина – не я.

Или, точнее, тот образ, который я сама когда-то нарисовала, отретушировала, выставила на всеобщее обозрение и подписала фамилией мужа.

Все в ней на месте: глаза чуть прищурены, губы всегда чуть напряжены, осанка уверенная. Но если присмотреться – внутри пустота.

Я бы нарисовала эту пустоту как легкое мерцание белого шума, как пустоту в комнате. Внутри нет звука, запаха, настоящего дыхания.

Такси поворачивает. Машина слабо скрипит, будто неохотно меняет направление. Подкладка пальто касается кожи на лодыжке – холодная ткань, чужая и слишком гладкая.

В этом городе все или острое, или скользкое. Даже мое тело. Даже мои мысли.

Джон сказал, что вызвал машину заранее. Он всегда так делает: упорядочивает мой день, как будто он принадлежит ему.

Как будто я часть его календаря. Я ничего не сказала, только кивнула. Я вообще часто киваю. Иногда мне кажется, что если вырезать из меня все жесты согласия, я стану меньше.

Процентов на тридцать.

На углу женщина в красной шапке фотографирует свою собаку. Я почти улыбаюсь. Потому что губы не двигаются. Улыбка – это слишком личное.

А в Нью-Йорке все личное или дорого стоит, или вызывает неловкость.

Такси притормаживает на светофоре. Водитель – мужчина лет сорока в кожаных митенках – смотрит на меня через зеркало заднего вида.

Его глаза не любопытны и не грубы. Но я отвожу взгляд. Я всегда так делаю.

Мне тридцать пять. Я художница. У меня своя галерея. Я замужем. Я плачу налоги. Я делаю смузи по утрам, не забываю даты открытий своих выставок и умею вести светскую беседу.

Я – как холст, на котором все уже написано… правда другими людьми.

Я открываю сумочку, нащупываю губную помаду – четкое движение, привычное. Цвет называется «Ледяная роза».

Как раз под стать сегодняшнему небу. Мои пальцы немного дрожат, когда я провожу по губам, хотя внутри я спокойна.

Просто устала. Или немного замерзла, пока ждала такси, потому что ветер сегодня сильный.

Раньше я точно знала, кто я. Помню, как кожа отзывалась на ветер, как запах кофе бодрил по утрам, как хотелось обнимать подушку и не отпускать ее до полудня.

Теперь я все это не замечаю. Все стало фоном. Как будто звуки приглушены, вкусы – ослаблены, а желания больше похожи на воспоминания.

Даже я сама – лишь предмет интерьера, выдержанный в общей концепции нашего дома. Как витрина в галерее – стекло, свет, ни одной пылинки.

Никто не знал, как внутри дрожит кисть. Как она рвется к цвету, к мазку, к возможности ошибиться.

Я когда-то любила совершать разные безумства. Однажды я убежала с выставки прямо перед речью и поехала к морю.

Такая синяя вода, такая живая. Я нарисовала ее руками. Краска была в волосах, на щиколотках, на носу.

Я заснула на песке. И проснулась другой.

Потом я вернулась. Джон сказал: «Ты могла и предупредить». Я ответила: «Я пыталась». Он ответил: «Нет.

Ты просто исчезла». Я не стала спорить. Потому что исчезать – иногда единственный способ почувствовать себя живой.

Море и краска в волосах остались где-то в прошлом.

Я снова в такси, на пути к галерее, где мои работы будут выстроены по линейке, под ровным светом, как будто это не нечто живое – буквально частичка моей души, – а аккуратно оформленные яркие картинки для развлечения зевак.

Я-то знаю, что в каждой – что-то настоящее. Помню, как плакала, когда писала их. Как под ногтями застревала охра, а на внутренней стороне бедер засыхал ультрамарин.

Но никто этого не увидит. Зрители будут наклонять головы, говорить про композицию, про цвет, про текстуру.

Не про меня. Не про то, что я на самом деле туда вложила.

Я прикрываю глаза на миг. За стеклом все тот же город. Серый, острый, точный. Он не спрашивает, кто ты.

Он только проверяет, совпадает ли твой силуэт с ожиданиями. Нью-Йорк – то место, где маски не снимают.

Они прирастают к коже.

Водитель сообщает, что мы на месте. Я киваю. Конечно, киваю. Рука тянется к дверце. Я выхожу – каблуки стучат по тротуару, как метроном в пустой комнате.

Иду. Как будто все в порядке. Как будто день только начинается. Как будто я живая.

Галерея встречает меня звуками, от которых хочется спрятаться: легкое перешептывание, звон бокалов, неестественные смехи, в которых больше беспокойства, чем веселья.

Пространство залито светом – идеально расставленные лампы отсекают каждую тень, как хирургическое лезвие.

Свет смотрит на картины, как прокурор на улики. Все должно быть видно.

Я прохожу мимо людей. Они поворачиваются, улыбаются, говорят что-то вежливое: «поздравляем», «фантастическая выставка», «вы снова удивили».

Их слова – как мыльные пузыри. Красивые, но пустые. Я вновь киваю. Чуть наклоняю голову, чуть улыбаюсь.

Моя маска держится лучше, чем любой макияж. А внутри – только ощущение, что я не здесь. Что я смотрю на себя со стороны.

Как на актрису, которая играет меня в фильме, который я не просила снимать.

Картины висят ровно. Чисто. Как военные держат осанку на построении. Ни один мазок не выходит за грань рамы.