Развод. Извинений не надо

Глава 3

Свет был тусклый, зимний, почти серый.
Он не резал глаза — просто давил.
Воздух пах не лекарствами, а чем-то варёным, больничным, тяжёлым.
Я лежала и смотрела в потолок, слушая, как в соседней палате кто-то кашляет, а где-то далеко хлопает дверь.

Капельницу сняли.
Руку перетянули бинтом.
Всё вокруг казалось слишком реальным — и от этого ещё более нереальным.

Врач заходила утром, сказала, что анализы неплохие, и через пару дней можно будет выписаться.
Я кивнула.
Не потому что хотела домой — потому что не было куда.

Телевизор на подоконнике больше не включали.
И впервые за эти дни тишина не пугала.
Она просто была.

Я дотянулась до стакана воды, сделала глоток — вкус хлорки, холод, жизнь.
Оказывается, жажда — это тоже признак, что живешь.

Дверь тихо скрипнула, и в палату вкатилась каталка.
На ней — женщина лет пятидесяти, в пёстром халате и со свежей перевязанной рукой.
— Ну и погодка, — вздохнула она, как только медсестра помогла перелечь на кровать. — Дождь, грязь, холод. Вечно в такое время всё плохое случается.

Она повернулась ко мне, улыбнулась:
— Марина, да? Я — Галина. Лежим, значит, вместе.

Я кивнула. Не хотелось говорить.
Галина этого не заметила.
— А я вчера телевизор включила, так там ужас что творится! Самолёт, представляешь, упал, рейс Москва–Казань. Никто не выжил.

Я замерла. Она продолжала — громко, доверительно, словно мы знакомы сто лет:
— Показали мужа одной из погибших. Гордеев фамилия. Такой солидный, видно, человек при деньгах. Глаза грустные, говорит спокойно — ну прямо железный. И всё рядом с ним девушка какая-то — утешает, бедняжка. Наверное, родственница.

Я сжала простыню.
— Наверное, — произнесла сдавленно.

— Да, — поддакнула Галина. — Хорошо, когда рядом поддержка. Он, бедняга, всё держится. Даже не заплакал ни разу, — она покачала головой. — Мужчины так редко плачут. Особенно настоящие.

Я отвернулась к окну.
Снаружи моросил дождь.
Капли стекали по стеклу — медленно, тяжело.
Не плачут. Конечно. Ему теперь незачем.

Галина между тем не унималась — шуршала пакетом, поправляла подушку, щёлкала пультом старенького телевизора.
— О, вот опять про это! — оживилась она. — Говорят, завтра похороны в Подмосковье. У него, у этого Гордеева, там дом большой, вроде бы прощание будет на закрытом кладбище, но журналисты всё равно прорвутся, куда ж без них.

Я чувствовала, как в груди что-то сжимается, будто воздух стал вязким.
Завтра. Похороны.
Он даже не подождал, пока экспертиза закончит, пока тела найдут…

— Хотя, — продолжала Галина, не замечая, — тела-то, говорят, не нашли. Но решили хоронить символически. Чтобы, мол, душа успокоилась. Я вот думаю — может, правильно. Как жить без прощания?
Она повернулась ко мне, ожидая поддержки, но я не ответила.

Душа успокоилась.
Как удобно — похоронить, поставить венок, надеть чёрный костюм и считать, что всё кончено.

— Он всегда так говорил… — пробормотала я, сама не заметив, что произношу вслух. — Что смерть — это просто способ начать заново.
— Что? — переспросила Галина.
— Ничего, — я улыбнулась. — Просто вспомнила.

Она пожала плечами и вернулась к телевизору.
А я лежала, глядя в потолок, и впервые за всё это время не чувствовала пустоты.
Только злое, тихое тепло под рёбрами.

Если завтра меня хоронят, то я посмотрю на это сама.
Незаметно. Издалека.

Чтобы убедиться, что он действительно не плачет.

Утро началось с запаха каши и хлорки.
Кто-то за стеной смеялся, кто-то ругался на медсестру.
Обычная больничная жизнь — громкая, живая.
Только я в ней не участвовала.

На стуле у окна лежал пакет с моей одеждой.

Высушенной, выглаженной, аккуратно сложенной.

Ни телефона, ни сумки, ни документов при мне не оказалось.

Врач сказала, что такие вещи часто пропадают, если человека находят ночью без сознания.

Я села, провела пальцами по джинсам.
Мои. Смешно — чужое имя, чужой мир, а джинсы всё те же.
Ткань шершаво ответила на прикосновение.
Настоящая. Как и я.

В дверь постучали.
На пороге — врач. Всё та же. Спокойная, уставшая.
— Как вы себя чувствуете?
— Лучше. — Я смотрела прямо. — Можно сегодня выписаться?

Она поколебалась, потом кивнула.
— В принципе, да. Если вы настаиваете. Только подпишите отказ.

Я взяла ручку. Поставила росчерк: Марина Орлова.

— Есть кому вас забрать?
— Да. — Ложь вылетела легко, как дыхание.

Врач протянула мне бумагу.
— У вас всё, что было при вас. Телефона и документов, к сожалению, не нашли.

— Неважно. — Я встала. — Главное — я больше не пациент.

Она кивнула, пожелала удачи и ушла.

Я натянула одежду, застегнула пальто, подняла воротник.
В пакете звякнула пуговица.
За окном не прекращался дождь.

Он хоронил меня сегодня.

И я собиралась на свои похороны.