Развод. Извинений не надо

Глава 4

Я уже собрала волосы, спрятав их под ворот пальто, и направилась к двери, когда она открылась сама, и в палату вошла Галина — медленно, придерживая перевязанную руку.

— Ох, наконец-то вернули меня из этих процедур, — буркнула она и только потом заметила меня. — Уезжаешь, значит?

— Да, — кивнула я, поправляя шарф.

Галина одобрительно присвистнула:

— Вот это пальто, конечно… Сразу видно — не из дешёвых. Я бы в таком и на свидание, и на покорение мира пошла, — она улыбнулась просто, по-доброму, без зависти. — Тебе к лицу.

Я посмотрела на своё отражение в оконном стекле. Она права. Пальто было слишком заметным. Слишком… моим. Тем, прошлым.

— Хотели бы такое? — спросила я.

Галина моргнула, растерялась.

— Хотела бы? Да кто бы не хотел. Только мне куда, в нём по лужам прыгать?

— Давайте поменяемся, — предложила я спокойно. — Ваше на моё.

— Эээ… — она заморгала ещё сильнее. — В смысле поменяемся? Зачем? У меня куртка простая, как жизнь. Да ещё и велика будет.

— Мне нужна простая, — поправила я мягко. — Тёмная. Не бросающаяся в глаза. С капюшоном.

Галина задумалась ровно на две секунды — этого хватило, чтобы простая женщина, привыкшая помогать, приняла решение, не пытаясь копать глубже.

— Ну раз надо, так надо. — Она достала куртку, темную, плотную, немного громоздкую, с глубоким капюшоном. — Мне она, может, и к лицу, но тебе — нужнее.

Я молча протянула ей своё пальто. Галина провела пальцами по ткани осторожно, как по хрупкому хрусталю.

— Красота какая… — вздохнула она искренне. — Спасибо, конечно… неожиданно.

Я натянула её тёмную куртку. Она села мешком, скрыв фигуру, вытянув силуэт, растворив меня в этой серой реальности. Прекрасно. Именно то, что нужно.

Галина тем временем что-то вспомнила, полезла в тумбочку и протянула мне несколько сложенных купюр.

— Возьми на дорогу. Хоть на такси. А то уйдешь в таком виде… вдруг опять упадешь где-нибудь.

— Я не могу…

— Можешь, — мягко, уверенно перебила она. — Я же не от богатства отдаю, а по-людски. Возьми. Иди уже.

Я взяла. Потому что отказ сейчас был бы глупой гордостью.

— Спасибо.

— Иди с Богом, Марина, — сказала она просто, без пафоса. — Найдёшь своё. Женщина всегда находит.

Я натянула капюшон. Проверила — волосы не видно. Лицо в тени.

Теперь — меня не узнает никто.

Вышла из палаты и даже не обернулась.

Такси остановилось у кованых ворот.
— Приехали, — буркнул водитель, не глядя на меня.

Я расплатилась, вышла и натянула капюшон ниже. Дождь не лил стеной, но моросил колючими иголками, от которых кожа моментально холодела. Сырость пробиралась под одежду, вжималась в кости, будто пыталась добраться до того места, где еще теплилась душа.

Людей было много. Слишком много. Слишком для тех, кто живой мной не интересовался.
Чёрные зонты, громкие шёпоты, вспышки камер. Кто-то пил кофе из одноразового стакана. Кто-то хрустел бутербродом. Смерть, как и жизнь, редко бывает торжественной.

Я встала в стороне, под огромной елью, в тени, так, чтобы видеть всё — и быть никем.

Гроб стоял в центре. Закрытый. Новенький, лакированный, словно мебель из дорогой витрины.
И я поняла: они потратились на мой гроб больше, чем на мой брак.

Первые голоса затихли. На переднем плане появились они.
Он и она.

Лёша был безупречен: правильный чёрный костюм, правильная осанка, правильное лицо.
Лена — в чёрном пальто, платок на голове, глаза опущены. Но я видела — её губы дрожали не от горя.

Я стиснула пальцы в карманах куртки.
Дыхание сбилось.
Держись. Дыши. Не здесь.

Священник начал читать, но его голос был фоном.
Главным было другое — они стояли рядом. Вместе. Около гроба, где якобы лежу я.

Лена вдруг слегка коснулась живота. Невыразительный жест, почти незаметный. Но я знала.
Я почувствовала, как что-то хрупкое внутри меня треснуло.

Он знал,
она знала,
и они оба хоронили только меня.

А его
— моего малыша —
для них просто не существовало.

Грудь сжало так, что я едва не согнулась.
Боль была не как ураган — нет.
Она была как тонкая проволока, медленно, методично стягивающая сердце.

Лёша вышел вперёд. Начал говорить.

Слова были правильные.
Про «свет»,
про «невероятную женщину»,
про «невосполнимую потерю»,
про «любовь, которая останется в памяти».

Если бы камни умели смеяться, кладбище бы сейчас захохотало.

Он говорил красиво.
И верил, что его слушают.
Я слушала — и думала только одно:

«Ты хоронишь мать своего ребёнка. И даже не произнёс, что он был.»

В какой-то момент он чуть наклонился к Лене.
Лена — к нему.
И это движение было ближе, чем всё, что я когда-либо замечала между ними при жизни.

Я отвела взгляд и увидела маму.

Она стояла рядом с ним, держась за его локоть, ищущая в нём опору.
Сухая, собранная, как будто всё это — не трагедия, а тяжёлый, но правильный урок судьбы.

Даже мама — на его стороне.

На секунду я зажмурилась, иначе бы сорвалась.
Холодный воздух дернул лёгкие.
Слёзы обожгли глаза, но я заставила их остаться там, где им место — внутри.

Когда всё закончилось, люди потянулись к гробу. Кто-то крестился, кто-то шептал соболезнования, кто-то просто смотрел — из любопытства, не из горя.

Я стояла в тени, прижимая ладони к груди, словно могла удержать там то, чего уже не было.

Лена опустила голову Лёше на плечо — слишком нежно для только что овдовевшего мужа.
Лёша положил руку ей на спину — слишком уверенно, слишком привычно.

Вот она, их любовь. Вот она, их победа.

Я дышала часто, неглубоко, будто воздух стал стеклянным и давил изнутри.

Они знали. Оба знали, что во мне билось два сердца.

И всё равно… ни слова.

Я почувствовала, как к горлу подступает волна тошноты и боли — не физиологической, а той, что рвет изнутри медленно, с хрустом.