Развод. Лечить нельзя не лечить

1

Сердце под её пальцами не хотело жить.

Оно лежало в раскрытой грудной клетке — сизое, вялое, размером с кулак — и капризничало, как все, кому Виктория Строганова возвращала жизнь против их воли. Инфаркт надорвал стенку, и кровь искала выход не там, где положено. Анестезиолог за ширмой считал давление вслух, будто читал отходную.

— Восемьдесят на сорок… Семьдесят…

— Зажим, — сказала Виктория. Голос ровный, как прямая линия на кардиографе. — Нина, ещё зажим. И скажи святителю Луке, чтобы не лез под руку, здесь и так тесно.

Операционная засмеялась одними глазами: губы у всех были под масками, руки заняты, а споры со святителем Лукой — небесным покровителем кардиоцентра, — были любимой шуткой Виктории.

Виктория работала. В такие минуты она становилась тем, чем была на самом деле: не женщиной сорока шести лет (стройной и ухоженной, но уже сорока шести), не женой красавца хирурга Артёма Комарова (важное уточнение: на десять лет её моложе), не дочерью профессора Строганова (царство небесное, папа, здесь тяжёлый, но светлый вздох), не исполняющей обязанности главы хирургического отделения Федерального кардиоцентра, а парой рук, которые умеют то, что умеют немногие хирурги, и не только в этом городе.

Виктория работала — быстро, зло и с той нежностью, которую редко позволяла себе за пределами этих стен.

— Давление?

— Девяносто. Сто. Держится.

— Ну вот, — сказала она сердцу. — А ты боялось.

Через сорок минут пациент — пятидесятилетний автомеханик, которого жизнь напугала прямо в собственном гараже, — уезжал в реанимацию живым.

Виктория стянула перчатки, и пальцы, ещё минуту назад твёрдые, как хирургическая сталь, стали просто уставшими пальцами, а не рабочим инструментом. Это всегда приходило потом. Отвага — во время, страх и всё остальное — после.

Профессиональная деформация: все чувства — потом.

Она посмотрела в телефон.

Сообщение от Артёма:

«Конференция затянулась.

Сразу пойду на смену.

Не жди, ложись.»