Развод: Личный реабилитолог для чудовища

Глава 1

Духовка тихо гудела, и этот звук казался мне самым уютным на свете. По кухне плыл густой, пряный аромат розмарина и печеных яблок. Я приоткрыла дверцу, и в лицо ударило горячим паром. Гусь выходил идеальным: корочка уже стала глянцево-коричневой, именно такой, как любил Макар. Жир шипел, стекая на противень, словно аплодировал моим стараниям.

Я осторожно полила тушку вытопившимся соком. Двадцать лет. Фарфоровая свадьба.

Цифра в голове не укладывалась. Казалось, только вчера мы, глупые и счастливые студенты, клеили дешевые обои в нашей первой съемной однушке и ели пельмени из одной тарелки, потому что вторую разбили при переезде. А теперь...

Я выпрямилась, чувствуя привычное напряжение в пояснице — сказывалась смена в больнице. Сегодня был тяжелый день: два инсультника и спинальник весом под сто килограммов. Мои руки, привыкшие разминать чужую боль, сейчас слегка подрагивали, удерживая тяжелую ложку. Но это была приятная усталость.

На столе в гостиной уже стоял наш парадный сервиз — белый, с тонкой золотой каймой. Я доставала его редко, берегла. Макар всегда смеялся над этим: «Еся, вещи нужны, чтобы ими пользоваться, а не пыль собирать». Но сегодня случай особый.

Я подошла к зеркалу в прихожей, критически оглядывая себя.
Платье глубокого винного цвета сидело плотно. Может быть, даже слишком плотно — за последние пару лет я немного раздалась в бедрах, но Макар утверждал, что ему так нравится даже больше. «Есть за что подержаться», — говорил он, шлепая меня пониже спины, когда проходил мимо на кухню.

Я поправила выбившуюся прядь русых волос. В уголках глаз залегли лучики морщинок. Неглубоких, но заметных, если присмотреться. Я коснулась их пальцем.
— Ну а что ты хотела, Есения Павловна? — прошептала я своему отражению. — Сорок один год, не девочка. Зато ты спасла его. Вы победили.

Взгляд упал на свадебное фото в рамке на комоде. Макар там совсем мальчишка, худой, с вихрами. И сейчас — статный, широкоплечий мужчина, который выглядит лучше, чем десять лет назад.
Никто не верил, что он встанет. Пять лет назад, когда искореженный металл его машины разрезали спасатели, врачи давали мне сухие, как осенние листья, прогнозы. «Готовьтесь к коляске». «Овощ». «Чудес не бывает».

Я продала тогда всё, что могла. Мамины серьги, дачу, отложенные на учебу Полины деньги (слава богу, дочь поступила на бюджет). Я сутками дежурила у его кровати. Я выучила анатомию его тела лучше, чем свою собственную. Каждую мышцу, каждый нерв. Я массировала его ноги по шесть часов в день, прерываясь только на то, чтобы поменять судно или влить в него бульон. Мои руки тогда стерлись в кровь от жестких простыней и бесконечных растираний.

Но он пошел. Сначала с ходунками, потом с тростью. А теперь ходит в спортзал три раза в неделю и выбирает приталенные рубашки, чтобы подчеркнуть торс.

Я поднесла запястье к лицу и принюхалась. Сквозь ноты дорогих духов (подарок Полины с первой стипендии) пробивался едкий, специфический запах разогревающей мази. Я мыла руки трижды, терла их лимоном и кофейным жмыхом, но этот запах, казалось, въелся в подкорку. Профессиональное клеймо массажиста-реабилитолога. Надеюсь, Макар не заметит. Он терпеть не мог этот запах — он напоминал ему о времени его немощи.

В замке повернулся ключ.

Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, как у школьницы перед первым свиданием. Я бросила быстрый взгляд на часы — ровно семь. Он пунктуален.

— С юбилеем, родной! — выдохнула я, распахивая дверь в гостиную и вылетая в прихожую.

Улыбка застыла на моем лице, как приклеенная маска.

Макар стоял на пороге. Он не стал разуваться, наступив дорогими ботинками прямо на пушистый светлый коврик, который я пылесосила полчаса назад. В руках у него не было цветов. Ни огромного букета роз, который он обычно дарил, ни даже скромных тюльпанов.

В его правой руке была зажата ручка дорожной сумки. Той самой, из рыжей кожи, которую мы купили ему в прошлом месяце для командировок.

— Макар? — голос предательски дрогнул и сел. — Ты... ты уезжаешь? Срочная командировка?

Мозг лихорадочно искал оправдания. Конечно, командировка. У них в автосалоне сейчас закрытие квартала, вечно какие-то проверки из Москвы. Он просто забыл предупредить. Замотался. Бывает.

Я шагнула к нему, чтобы обнять, по привычке тянясь губами к щеке.
Он дернул головой, уклоняясь. Мои губы мазнули по колючему воздуху в сантиметре от его скулы. От него пахло холодной улицей и чужим, резким парфюмом, который я не узнала.

— Нам надо поговорить, Еся, — его голос звучал пугающе ровно. Тихий, спокойный тон, от которого у меня внутри всё сжалось в ледяной комок. — Гусь отменяется.

— Как отменяется? — я глупо моргнула, всё еще не понимая, не желая понимать. — Он же почти готов... Четыре часа в духовке... Макар, что случилось? Кто-то умер?

Он прошел мимо меня в гостиную, затем в спальню так и не сняв ботинки. Грязные следы протектора четко отпечатались на ламинате. Я смотрела на эти черные отметины и почему-то думала, что их будет трудно оттереть. За стеной было слышно шуршание одежды,скрежет молний..но я не могла сдвинуться с места и стояла как замороженная, смотря на дверь нашей спальни и не понимала,что происходит. Наконец он показался в двери. Сумка была набита битком — молния натянулась, грозя разойтись. Воцарилась мертвая тишина....

В комнате мерцали свечи. Блики играли на позолоте тарелок, на хрустале бокалов. Вся эта торжественность вдруг показалась мне нелепой, театральной декорацией к какой-то плохой пьесе.
Макар не сел за стол. Он встал у окна, спиной к накрытому пиршеству, и поставил сумку на пол. Звук удара кожи о пол прозвучал как выстрел.

— Сядь, пожалуйста, — попросила я. Ноги стали ватными, и я сама опустилась на краешек стула, сцепив руки на коленях, чтобы он не видел, как они дрожат.

— Я не буду садиться, — он наконец повернулся. Его лицо было странным. Не злым, не расстроенным. Оно было... пустым. Словно он смотрел не на жену, с которой прожил двадцать лет, а на предмет мебели. На старый шкаф, который жалко выкинуть, но он уже не вписывается в интерьер.